в высшей степени спокойно, сейчас явно нервничал. Он давно уже ушел от того дома, куда должен был идти на совещание, вроде забыл. Возможно, его родительскому самолюбию претило, что он вроде бы сводил дочь с Теймуром, и он взял этот жесткий полемический тон. Ну что ж, Теймур уже обрел желание говорить, доказывать, спорить.
— Вот я как раз и хочу добиться того, чтоб в Бузбулаке не переводились настоящие мужчины. Чтобы они могли жить в своей деревне и крестьянским трудом зарабатывать себе кусок хлеба. И чтобы этот хлеб был «праведным» хлебом. Вот все, чего я добиваюсь.
Эти слова, кажется, пришлись Беширу по душе. Во всяком случае, он улыбается. Улыбнулся весело, от чистого сердца, и Теймур, воодушевившись, заговорил с еще большей убежденностью:
— Каждый год наши сельские школы выпускают все новые и новые группы молодежи, чурающейся сельской жизни. Все десять лет, пока ребенок учится, его родители хлопочут только об одном: спасти свое дитя от участи деревенского жителя, навсегда оторвать от родного гнезда! Крестьянину в голову не приходит, что его сын будет кормиться от земли, он и не вспоминает о ней, думая о будущем сына.
— Я тебя понимаю, — Бешир вдруг подхватил Теймура под руку. — Ладно, ты давай сейчас к нам! Я тоже через часок буду. Скажи Беневше, пусть чего-нибудь повкусней сготовит. Хлеба прихвати по дороге. — Он помолчал, соображая. — Хотя нет, иди прямо к нам. Хлеб я куплю…
На этот раз Теймур не повторил своей оплошности; он не спеша простился с Беширом, некоторое время неторопливо шагал вдоль тротуара и только когда Бешир скрылся из вида, пошел быстрее, быстрее…
ЧТО-ТО ВРОДЕ ЭПИЛОГА
Ближе к вечеру, когда уже садилось солнце, Туту-ханум заметила, что муж достал из портфеля десятирублевую бумажку и, подойдя к столу, стоящему на веранде, сунул десятку под скатерть. И когда послышался осторожный стук в калитку, она молча приподняла скатерть и взяла десятку.
— Неужто совсем сердца нет? — сказала она, кладя бумажку в карман. — Сыну его что устроил. Хоть отца пожалей, не срами!
Профессор не ответил. Он наблюдал, как по дорожке птицей летит учитель Мурсал, как легко взбирается по крутым ступенькам айвана. Сам он от силы два-три раза в день спускался во двор, только чтоб не взбираться по этой лестнице.
— Здравствуйте, Мурсал, проходите! — Туту-ханум приветливо улыбнулась. — Как живете? Глядите вы молодцом!
— Чего ж не глядеть! Время такое настало!
— Соколом по лестнице взлетел! — Джемшидов усмехнулся.
— Это все молодость во мне играет, профессор. Хи-хи… Полсотенки еще, пожалуй, протяну!
— А не мало тебе полсотни?
— Ничего, профессор, хватит! Полсотни — это как-никак пятьдесят лет!
— Ну и слава богу! — Туту-ханум улыбнулась. — Чтоб у вас всегда легко было на душе.
— Да, как говорится, лишь бы не хуже. А так что ж… Дочек повыдавал, у каждой… — Он хотел сказать: «У каждой кусок хлеба есть», но Джемшидов перебил его.
— Дочек повыдавал, — сказал он. — В школе детей обучает: про чертей да про ангелочков — каждый месяц зарплата. Опять же ежегодно мечеть ремонтирует, аллаху взятка. Аллах ему за это, глядишь, годок-другой и подкинет!..
То ли потому, что муж уж больно мерзко хмыкал, то ли оттого, что опять он завел этот разговор про мечеть, в Туту-ханум вдруг все закипело. Зато учитель Мурсал сохранял благодушие.
— И хлеба хватает, и сахара… — продолжал он.
Джемшидов опять криво улыбнулся, и Туту-ханум поняла, что хорошего ждать нечего. Вроде впервые в жизни видела она у него эту странную усмешку.
Джемшидов поймал на себе негодующий взгляд жены, посерьезнел. Мурсал сразу же уловил это.
— Сынок у меня, слава богу, преуспевает, — сказал он, изо всех сил стараясь вернуть благосклонное расположение Джемшидова. — Заботами нашего уважаемого профессора, глядишь, еще и продвинется.
Джемшидов подозрительно взглянул на Мурсала: издевается? Но Мурсал и издевательство — разве это совместимо? В радостно сияющих глазах учителя были только вера и бесконечная преданность. Джемшидов успокоился.
— А он тебе пишет, сын? Письма получаешь?
— Пишет, профессор, аккуратно пишет. На этих днях письмо получил. Сообщает, все, мол, в порядке. Этот год, дескать, обязательно в деревню приеду. Все лето пробуду. Очень, мол, соскучился по деревне…
— Ну что ты на меня вылупилась? вдруг набросился на жену Джемшидов. — Давно не видела?
— Вылупилась! — сквозь зубы процедила Туту-ханум. — Красотой твоей никак не налюбуюсь! — Она сразу ушла, но Мурсал успел заметить, что в глазах у женщины слезы.
— Завтра же к Мураду уеду! — крикнула она из кухни.
— Пожалуйста! Никто не держит!
Какое-то время все молчали, потом учитель прошептал боязливо:
— Плохи у Мурада дела, профессор… Печень, говорят, никуда… Как камень стала. А ведь какой человек!..
— Еще бы! — сказал Джемшидов. — Так водку хлестать!.. Ничем, кроме цирроза, это не могло кончиться! — Сказал тихо, чтоб жена не услышала. И подумал.: продолжить тот разговор или нет…
— Весной гости с Украины приезжали, — оживленно рассказывал Мурсал, — человек десять: школьники и учитель с ними. Больше двух тысяч километров ехали — только чтоб Мурада нашего повидать! Ну, мы, правда, приняли их честь по чести. Барана прирезали, шашлык и всякое такое… Они все в больницу к нему ходили — дня четыре оттуда не вылезали… Дом его фотографировали… В районе, говорят, вопрос поднят, чтоб статую его установить в Бузбулаке… Оказывается, большого мужества человек… Герой… Я, сказать по совести, даже и не представлял…
Джемшидов не слушал эту долгую речь, а если и слушал, то не больно вникал. Но именно сейчас он пришел к твердому убеждению, что должен продолжить разговор о Теймуре. Рано или поздно отец все равно узнает, а скрывать такие вещи при существующих между ними отношениях недостойно.
— У сына твоего плохи дела!
Мурсал прекрасно расслышал эти слова, но смысл их дошел до него не сразу. И только когда краска отхлынула у Мурсала с лица, профессор понял, что бедняга абсолютно не в курсе дела.
— В его диссертации оказались серьезные идейные пороки.
— И-и-дейные… — заикаясь, проговорил Мурсал, — Почему?..
— Видимо, окружение такое… Я ему это прямо сказал.
— Окружение… Как это — окружение? — бессмысленно, словно в бреду, бормотал Мурсал. Он был ни жив ни мертв.
Туту-ханум, подоспевшая с чаем, взглянув на гостя, сразу поняла, в чем дело.
— Мурсал, милый! Да не берите вы близко к сердцу! Он же все раздувает! Из мухи слона делает. Такая уж мерзкая привычка.
— Не лезь не в свое дело! — сказал Джемшидов, доставая кусок сахара. Он нарочно полез в сахарницу, — пусть видит, как дрожит рука, — угомонится…
— А ты не болтай зря! Людям расстройство и себе давление нагоняешь!
Она покачала головой,
