— Айфинг, сын Трина, сына Кейна, сына Джейпа, сына Эверета, сына Столла, сына Кжола, чей отец Апсон был моим первым спутником, настало время, когда я опущу за собой последний занавес и уйду от вас.
Он тихо вскрикнул, но она подняла руку, держа меня другой своей рукой, а затем протянула к нему обе руки, подтягивая мою. Он тоже протянул к ней обе руки, и я увидела в его лице не личную печаль, а страх, который испытывает ребенок, оставленный взрослым, чьё присутствие означало защиту от ужасов тьмы и неизвестности.
Утта вложила мою руку в его ладони, и он сжал её так резко, что я вскрикнула, поскольку не ожидала такой силы.
— Я сделала для вас всё, что могла, — сказала она. Этот гортанный язык прозвучал так же резко для моих ушей, как сильна была хватка моей руки Айфингом.
— Я воспитала преемницу, чтобы она служила вам, как служила я.
Она сделала усилие, чтобы выпрямиться, и слабо покачнулась.
— Всё!
Последнее слово она выкрикнула с торжеством, как военный клич, брошенный в лицо смерти. Затем она упала назад, и последняя ниточка, связывавшая её с нами, оборвалась навсегда.
Глава 5
Похороны Утты для вапсалов означали устройство торжественной церемонии. Я никогда не видела ничего подобного и была ошеломлена их приготовлениями. Такой ритуал не вязался с бродячим варварством, он больше напоминал веками установленный образец похорон у очень древней цивилизации. Возможно, это был всего лишь отголосок древнего акта, принесённого ими из времён, скрытых в таком туманном прошлом, что они его уже и не помнили.
Аторфи и Висма одели её во всё самое лучшее, что только нашлось в её дорожных сундуках, а затем несколько раз обернули полосами смоченной кожи, которые, высохнув, стянулись и упаковали её усохшую плоть и тонкие кости на вечные времена. Тем временем мужчины племени ушли на юг почти на день пути и там вырыли яму такой же ширины, как и палатка, в которой Утта провела свои последние дни, затем перевезли палатку и сани, нагруженные камнями, и установили в яме.
Я искала возможности убежать во время всего этого, но магия Утты держала меня, и мне недоставало сил, чтобы разбить руны, на которые я по незнанию наступила, когда шла к её палатке. Когда я попыталась отойти одна за пределы лагеря, я почувствовала призыв вернуться, с которым не смогла бороться. При всей моей воле и стремлении бегство было невозможным.
В течение четырёхдневных приготовлений я оставалась одна в своей новой палатке, поставленной чуть в стороне. Видимо, племя рассчитывало получить от меня какое-нибудь наставление, благоприятствующее их делу, во всяком случае от меня не требовали помощи в похоронах Утты, и я была благодарна им за это.
На второй день после её смерти женщины принесли два дорожных сундука и оставили их в моей палатке. Я открыла их. В одном были узлы и мешочки с травами, большую часть которых я узнала. Они употреблялись для лечения или для вызова сна и видений. В другом был хрустальный шар Утты, её жаровня, жезл из полированной кости и два свитка, вложенные в металлические трубочки, попорченные временем.
Я жадно схватила футляры, но не сразу смогла их открыть. На них были выгравированы символы, некоторые из которых я знала, хотя они слегка отличались от тех, что я видела раньше. На концах трубок был глубоко вырезан один знак. Гравировка, казалось, была менее тронута временем, чем сами трубки. Это была тонкая вязь буквенной руны — только я не могла её прочесть — обвивавшейся вокруг маленького, но чёткого рисунка Меча, перекрещённого жезлом власти. Я ещё ни разу не видела эти два символа в такой комбинации, потому что у колдуний жезл был знаком волшебницы, а меч — знаком воина, а такой контакт знаков женского и мужского считался бы неприемлемым и неприличным.
При более внимательном изучении я наконец нашла чуть заметную трещинку и с большим трудом раздвинула тугие захваты. К своему великому удивлению, я увидела, что хоть свитки и целы, я не могу их прочесть. Эти руны были, видимо, личной записью какого-нибудь мага, который сам придумал код, чтобы лучше сберечь свои секреты.
В начале и в конце каждого свитка перекрещённые меч и жезл были отчётливо выделены цветом: меч — красный, жезл — зелёный, тронутый золотом. Это убедило меня, что свитки не принадлежат Тьме, потому что зелёный и золотой — цвета света, а не мрака.
Рисунок удивил меня ещё и потому, что здесь, в противоположность изображению на трубке, меч лежал поверх жезла, как намёк, что главным для рисовавшего было действие, и Сила не вела, но следовала позади. Под символом широким пером были выведены буквы, которые были понятны — по крайней мере, они складывались в читаемое имя, только я не знала, чьё — народа, места или человека. Я несколько раз повторила его вслух, надеясь, что его звучание пробудит что-нибудь в моей памяти:
— Хилэриэн.
Нет, оно ничего не значило для меня, и я ни разу не слышала этого слова от Утты. Правда, она ведь очень мало рассказывала о своём прошлом, так как была сосредоточена на том, чему учила меня. Расстроенная, я снова свернула свитки и уложила их в трубки.
Не вставая с места, я прижала руки к кристаллу в слабой надежде, что почувствую под ладонями тепло и его зеркало покажет мне то, что я хочу знать. Но этого не произошло, и я убрала шар в сундук вместе с жезлом, который было бы лучше не трогать, потому что такой жезл власти послушен только той, кто приспособила его для службы.
На пятый день в мою палатку вошли две женщины. Они вошли уверенно, не ожидая моего разрешения. Они принесли тяжёлый кувшин с горячей водой и купальный таз. За ними вошла третья женщина с перекинутой через руку одеждой. Она держала поднос с несколькими флаконами и коробочками.
Первые женщины были простыми членами племени, а третья, принёсшая поднос с косметикой, — молодая жена Айфинга, Айлия.
Она была ещё очень молода, совсем девочка, но держалась надменно, выставляя вперёд маленькие груди, покрытые толстым слоем краски. Рисунок на них изображал ярко-красные цветы, а соски в центре цветка блестели, как будто в краску были добавлены крошечные чешуйки драгоценного камня. Это была вульгарная вывеска, более варварская, чем у других.
Её взгляд был резким, более недружелюбным, чем я встречала с тех пор, как Утта взяла меня в ученицы и компаньонки. Губы Айлии вытянулись вперёд, пока она глядела на меня долгим, оценивающим и явно враждебным взглядом.
— Пора.
Она первая прервала молчание, и я подумала, что ей очень не хочется делать то, что она должна была сделать, хотя я не спрашивала, что именно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
