class="p1">Марье Самойловне я передал Вашу просьбу насчет денег, объяснив ей, как Вы хотели, что Вам ей об этом сейчас писать трудно.
18ая книга запаздывает. Клеится она плохо. Ряд авторов запоздал, кое-кто из обещавших статьи в последнюю минуту отказался. Сам я – все по тем же причинам – до сих пор не собрался написать свою статью. Все-таки надеюсь, что книга выйдет в апреле. Дальнейшее – в смысле сроков – под вопросом. Финансы наши все в том же неопределенном положении. Ничего конкретного из всех наших планов пока не вышло. Одни надежды и посулы. Вместе с тем по нынешним временам было бы весьма печально, если бы пришлось сделать перерыв месяцев на 5–6 и выпустить 20-ую книгу только в октябре.
Возвращаясь к Вашему письму, скажу только одно. Я понимаю и чувства И. А., и Ваши, но все-таки не могу отделаться от некоторого горького недоумения. Если и для Вас, и, надеюсь, для И. А. (после моего письма и Ваших с ним разговоров) теперь ясно, что М. С. писала от себя лично и что журнал здесь ни при чем, то почему же от этого ее личного поступка все-таки должен страдать журнал, а следовательно, и я, как его редактор? Не считаю возможным Вас или И. А. переубеждать, но от этого своего недоумения все-таки отделаться не могу.
Хотел сказать еще несколько слов по поводу помещения рассказа Берберовой. И здесь для меня не все понятно. Если бы я думал, что Берберова и сейчас «сочувствует немцам», то ни в каком случае на ее сотрудничество я согласиться не мог бы, как не мог бы я на него согласиться и в том случае, если бы это ее сочувствие выразилось в прошлом в каких-либо зловредных политических актах или морально предосудительных поступках. Поэтому я не вижу, каким образом мы, поместив ее рассказ, нарушили возвещенный в редакционной декларации принцип. Думаю, что если бы такое нарушение было, то и Вы бы не согласились на помещение ее рассказа, хотя бы через год, после того как он был прислан, и хотя бы с «амнистией». И я не думаю, чтобы «амнистия», в какой бы форме она ни появилась, была удовлетворительна для тех, кто Вам писал о нарушении нашего принципа, или для Цвибака, именно в том нас и обвинявшего, что мы дали Берберовой «амнистию».
Насчет русского архива Б. И. несколько поторопился. Ведь и на это дело нужны деньги, и порядочные. Боюсь, что у него с Б.<орисом> А.<лександровичем> Бахметевым произошло некоторое недоразумение. Я сам в этих переговорах участия не принимал, но Б.<орис> А.<лександрович> говорил мне потом, что он обещал Б. И. только небольшую временную поддержку (денежную) на некоторые расходы по перевозке и хранению документов, пока они не будут пристроены куда-нибудь на более или менее постоянных основаниях. Б.<орис> А.<лександрович> считает также, что создать самостоятельное учреждение нам было бы не по силам, что надо пристроиться к какому-нибудь американскому учреждению, с сохранением известной автономии. Возможность такая есть в Колумбийском университете, где уже через посредство проф.<ессора> Мозли[2] (Mosely) согласились принять архив покойного Деникина. О последнем я узнал только на днях и пишу об этом Б. И.
О Вашем плане издания книг, а м.<ожет> б.<ыть>, и Н. Ж. в Германии даже без американских ассигновок я Б. И. говорил, но как-то до конца с ним не <с>говорился. Беда в том, что Б. И. увлечен своим грандиозным планом создания здесь целого исследовательского института и что план этот, в результате его переговоров в St.<ate> Dep<ar>t.<ment>[*] как раз в течение последних недель, казался ему близким к осуществлению – боюсь, более близким, чем он есть на самом деле. Тут есть опасность, что, погнавшись за большими возможностями, мы упустим более скромные. И об этом буду ему опять писать.
Ну вот, кажется, всё. Очень радуюсь мысли о возможности скоро с Вами увидеться. Пока шлю сердечный привет <на полях по вертикали до конца письма> Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
Искренно Ваш М. Карпович
P. S. 17ая кн.<ига> имеет большой успех. На днях В. А. Маклаков написал мне, что она «на редкость интересна».
Только что получил письмо от И. А. насчет стихов и повести Г.<алины> Кузнецовой[3], присланных ею Зензинову для Н. Ж., – стихи он мне переслал. Они показались мне не очень удачными, но одно из них я хочу поместить. Повести Зензинов мне не прислал. Запрашиваю его об этом.
Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. January–Aug. 1948 and 1951.
№ 316. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
22 апреля 1948
Дорогой Михаил Михайлович.
Григорий Максимович <Лунц> сказал мне, что Вы не получили письма Бунина с извещением об его (и, следовательно, моем) уходе из «Нового журнала». Думаю, что это письмо пропало. Дело в том, что после моего длиннейшего письма к Вам по этому делу от Марьи Самойловны пришло наконец письмо к В.<ере> Н.<иколаевне> Буниной, в котором М. С. писала, что «продолжает думать как раньше». Иван Алексеевич <Бунин> переслал мне в Ниццу ее письмо с прилагаемым письмом от себя ко мне (и к Татьяне Марковне). Я ему ответил письмом, копию которого тоже прилагаю[1]. Я просил Ивана Алексеевича никому об этом не говорить. Но когда я приехал в Нью-Йорк, Цвибак мне сообщил, что Иван Алексеевич ему о нашем уходе написал. С другой стороны, Александр Федорович тоже сказал мне, что ему о нашем уходе из журнала известно. Недавно я отсюда написал Бунину и дружески упрекнул его, – зачем же он написал Цвибаку. Он мне только что ответил, что меня не понял: думал, что это должно быть секретом только до нашего сообщения об уходе М. М. Карповичу, а теперь – какой же «секрет». Из этого я и заключаю, что его письмо к Вам затерялось. Он мне давным-давно сказал, что Вам пишет (об уходе). Когда мы с Вами встретились здесь, я думал, что Вы это сообщение получили, и ничего поэтому от себя не сказал. Не стал бы писать и теперь, если б не сообщение Григория Максимовича. Считаю себя обязанным с крайней горечью подтвердить: Бунин и я больше сотрудниками не состоим. Если б я Вам этого и теперь не сообщил, то могла бы выйти неловкость: многие знают, а редактор не знает!
Разумеется, никак не относите в какой бы то ни было мере к себе резкое выражение Ивана Алексеевича: «ноги моей не будет». Его раздражение, как и мое, направлено только против Марьи Самойловны.
Заодно коснусь и денежных дел, хотя мне об этом писать еще неприятнее. Вы мне тогда, если я Вас правильно понял, сказали, что Марья Самойловна обещала исполнить мое желание, которое я передал через Вас. Когда я после этого с ней об этом заговорил, она сначала обещала мне уплатить сто пятьдесят долларов, затем по телефону спросила меня, может ли она известить об этом Вас (разумеется, я сказал, что может), и затем через госпожу Франклей[2] известила меня, что ничего теперь заплатить не может, а начнет с 1 апреля этого года делить между нами (ей и мной) выручку от продажи старых книг! В пояснение (только в пояснение) дела напомню Вам, что между М. С. и мной полтора года тому назад состоялось письменное соглашение, что эта выручка будет между нами делиться с 1 января прошлого года. С той поры я два раза из Франции запрашивал Марью Самойловну, много ли очистилось (так. От англ. clearance; здесь в значении: заработано. – С. П.) в мою пользу. Она ответила, что я скоро всё получу. Теперь, при нашем единственном здесь разговоре со
