мной, М. Сам. с улыбкой сказала мне, что «писала мне глупости» (буквально), что я не должен был и не должен обращать на это внимание. Долг журнала ей и мне
после 14 книги составлял 1200 долларов, из коих мне без малого треть. Но
по 14-ой книге[3] были еще расходы, «которых [она] я не приняла во внимание». Я спросил, каков же долг журнала
теперь, и получил ответ, что он
таков же,
т.<о> е.<сть> те же 1200 долл.<аров>. Из этого, очевидно, следует, что последние три книги журнала дали большой
чистый доход! Если это так, то тем более, казалось бы, этот доход должен пойти на погашение долгов. Счетоводство у Марьи Самойловны совершенно хаотическое, – она совершенно запутается, предупреждаю Вас об этом (если только не будет каких-либо больших пожертвований). Как бы то ни было, с 1 января 1947 года по 1 апреля этого года одних комплектов было продано долларов
на 450 (как сказала мне М. С.), и из них на уплату долга не пошло
ни гроша. В объяснение этого нарушения нашего соглашения М. С. с той же обезоруживающей улыбкой сказала мне, что ей было трудно записывать! По-моему, ни малейшей трудности в этом не было. Если же трудность была, то непонятно, почему она с 1 апреля этого года отпала. Все это сообщаю Вам только для сведения. Если Вы найдете возможным при встрече поговорить об этом с Марьей Самойловной, буду Вам благодарен. Если не найдете возможным, ничего не поделаешь. Утешусь тем, что буду одним из крупнейших «меценатов» журнала, из которого я ушел из‑за действий той же Марьи Самойловны. Был бы я богаче – не стал бы вообще об этом говорить. Едва ли мне нужно добавлять, что ни малейшего отношения к моему уходу из журнала нарушение Марьей Самойловной ее денежного обязательства не имеет: ни логического, ни хронологического, ни какого бы то ни было другого.
Не гневайтесь на меня за то, что пишу Вам обо всем этом. Повторяю, Марье Самойловне журнал должен много больше, чем мне, – это «смягчающее обстоятельство», несмотря на огромную разницу в средствах между ней и мной. И если позволите на «прощанье» (с журналом, конечно, – не с Вами) дать Вам конфиденциальный совет, то я сказал бы: Вы должны перед каждой книгой выяснять денежные возможности журнала: Марья Самойловна просто не умеет считать, она оптимистка по природе, – «все наладится, наши дела блестящие», счетоводство у нее, повторяю, хаотическое, просто ничего разобрать нельзя! Само собой, разумеется, Вы только редактор и идейный руководитель журнала. Но я считаю возможным, что в один прекрасный день нечем будет заплатить типографии и сотрудникам; у М. С. в Нью-Йорке денег, кажется, не так много, – ее состояние в Англии. Во всяком случае, когда я был редактором, я всегда сам убеждался, можем ли мы выпустить книгу или нет.
Григорий Максимович мне сказал, что Вы 8 мая будете в Нью-Йорке. Очень хотел бы повидать Вас. Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.
Ваш М. Ландау
Прилагаемые письма, пожалуйста, мне верните.
Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.
№ 317. М. М. Карпович – М. А. Алданову
61 Brattle St.
26–IV–48
Дорогой Марк Александрович,
Спасибо Вам за письмо. Письма от Бунина с извещением об его уходе из журнала я действительно не получил. Со времени «инцидента» И. А. написал мне дважды: одно короткое письмо, в котором он благодарил меня за мое к нему письмо (по поводу письма М. С.), и другое, в котором он справлялся о судьбе рукописей Г.<алины> Н.<иколаевны> Кузнецовой, посланных через Зензинова, и говорил о том, что и он, и Г.<алина> Кузнецова будут «огорчены», если я из ее вещей ничего не напечатаю[1].
Таким образом, о том, что Бунин больше не будет печататься в «Новом журнале» и что поэтому и Вы не сможете в журнале печататься, я узнал только из Вашего письма. В нем же Вы мне писали, что объявлять об этом И. А. не будет и что Вы остаетесь «теоретическим, т.<о> е.<сть> номинальным» сотрудником журнала. Я понял это в том смысле, что и Вы и И. А. не хотите вредить журналу оглашением факта ухода.
Должен признаться, что я не считал – да и не мог считать факт Вашего ухода окончательным. Независимо от того, пропало или не пропало письмо ко мне И. А. (может быть, он считал, что Вы мне сообщили об уходе в первом Вашем письме?), было бы естественно для него как-нибудь коснуться этого вопроса в его ответе на мое письмо или даже в том письме, где он мне писал о рукописях Г.<алины> Кузнецовой, т.<о> е.<сть> по делам журнала. Помимо того, я в своем ответе Вам Вашей и И. А. «отставки», так сказать, «не принял» и изложил свои соображения, по которым она еще казалась обстоятельствами не вызванной. На это письмо Вы мне не ответили (правда, я послал его незадолго до Вашего отъезда из Франции, когда у Вас, вероятно, не было времени на письма), а при нашей встрече в Нью-Йорке обстановка не была подходящей для разговора и, кроме того, я не считал возможным сам поднимать вопрос.
О том, что Бунин написал Цвибаку, я узнал только из теперь мною полученного от Вас письма. Не знал я и о Вашем разговоре с А. Ф. – но из разных источников я знал, что об уходе Вашем и Бунина из журнала говорят и в Нью-Йорке, и в Париже. Не скрою, что это меня несколько удивило, поскольку я, по всей совокупности обстоятельств, не считал и не мог считать вопрос окончательно решенным и особенно поскольку я был под впечатлением, что и Вы и И. А. не хотели предавать это дело огласке, из соображений, как я предполагал, имевших в виду возможный вред от этого для журнала.
Не подумайте, пожалуйста, что я в чем-либо Вас или И. А. обвиняю, но не скрою от Вас, что у меня есть известное чувство горечи – не личной, а редакторской (поскольку я могу произвести над собой эту операцию раздвоения).
Получается такое положение: и Вы и И. А. признаете, что я во всем этом деле ни при чем; письмо свое М. С. написала И. А. по личной своей инициативе, в совершенно личном порядке, ссылаясь при этом на свою многолетнюю дружбу с Буниным, с которым я, к сожалению, даже никогда не встречался; журнал редактируется мною, а не Марьей Самойловной, к<ото>рая к редакционной стороне вообще никакого отношения не имеет; в результате же личной размолвки М. С. с Буниным (она остается личной несмотря на то, что предмет ее носит общественно-политический характер) два крупнейших писателя эмиграции уходят из состава сотрудников журнала, к<ото>рый я редактирую, и уход этот становится предметом общественного обсуждения в русской эмиграции. Те, кто всех подробностей дела не знает, не могут не вынести заключения, что и Вы и И. А. не можете сотрудничать в журнале по соображениям принципиального характера – не то журнал принял какое-то нежелательное направление, не то я, как его редактор, сделал что-то такое непозволительное, что делает для Вас и И. А. сотрудничать со мной невозможным.
За последнее время, в связи с журналом, я вообще начинаю себя чувствовать без вины виноватым. Я все время страдаю (опять-таки не лично, а как редактор) от конфликтов, к которым не имею никакого отношения и которые, по моему убеждению, журнала не должны были бы касаться: то от распри в парижском союзе писателей, то от внутренних трений среди нью-йоркских меньшевиков. Нелегкое и без того дело ведения журнала от этого делается еще менее легким. Между тем я по совести
