более грубым, а я в этой газете
(т.<о> е.<сть> в «Н. Р. С.») пишу. Фельетон подписан псевдонимом, но, разумеется, автор его – Каринский. Не можете ли Вы сообщить мне, как поступаете Вы? Ответили ли Вы и что именно? Правда, Вы в другом положении, так как письма адресованы Вам. Но все-таки копия мне прислана с препроводительным письмом.
Комиссия Лиги отклонила условие эн-эсов (о неучастии б.<ывших> друзей немцев), следовательно, я в Лигу не могу войти и, каюсь, рад этому, тем более что, по-моему, Лига останется мертворожденным учреждением, – если только не будет войны. Постановление комиссии принято дня четыре тому назад. Позавчера мне об этом сообщил Александр Федорович, с которым мы завтракали (был еще Бартлетт Уэллс). Очевидно, я скоро получу и «официальное» извещение от Николаевского. Александр Федорович был членом комиссии. Мы (после ухода Wells’а) опять с ним – дружелюбно – говорили на эту тему. Друг друга не переубедили. Но я и не собирался его переубеждать. Сказал ему только, что если об этом появится, чего доброго, статья в какой-либо «Пост» или «Пи-Эм»[3], то это будет очень неприятно не только ему, но и нам всем. Увы, болтают о Лиге уже достаточно.
Евреинов не умер. В «Н. Р. Слове» действительно было сообщение об его смерти, но вскоре затем газета свое сообщение опровергла: умер другой Евреинов[4]. Вы, очевидно, вторую заметку пропустили. Вы выражаете недоумение, – в Париже должны были знать, кто пишет в «Парижском вестнике». Но эту газету вообще читали весьма мало даже русские парижане. Теперь же (т.<о> е.<сть> с 1945 года) в Париж вернулись в большом числе люди, жившие в пору оккупации в свободной зоне и совсем ее не видевшие (Бунины, например, за все годы войны не видели ни одного номера). Кроме того, Поплавский писал в «Парижском вестнике» под псевдонимом, и, очевидно, о том, что он – Юс, парижане узнали из статьи Аронсона. Мне, по крайней мере, в бытность мою во Франции никто никогда не говорил, что Поплавский там сотрудничал, – я это тоже узнал из статьи Григория Яковлевича <Аронсона>. Меня в его списке больно задели только имена Бенуа[5], ген.<ерала> Головина[6] и А.<лександра> Плещеева[7] ([все] они были старые добрые знакомые или приятели): другим я знал цену и раньше, – почти всех их знал лично. О том, что Плещеев сотрудничал в «Пар.<ижском> вестнике», я до статьи Аронсона не знал, – и о нем мне во Франции не говорили. Он умер (как и Головин, который когда-то – да и не очень давно – у нас дома за чаем высказывал больше чем либеральные мысли и часто говорил мне, что он «почти во всем согласен с Милюковым»). У Плещеева и Бенуа смягчающим обстоятельством может считаться их глубокая старость. По совести, более достойно, чем Головин, держал себя ген.<ерал> Краснов, который всегда был крайним правым, даже тогда, когда это было невыгодно. А может быть, я, по подлой писательской натуре, немного (очень немного) к нему пристрастен: едва ли не самая лестная статья, когда-либо написанная о моих романах, была написана генералом Красновым![8]
Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Надеюсь, отдохнете хорошо. Если не произойдет ничего в Европе, мы уедем 17 августа.
Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.
№ 324. М. М. Карпович – М. А. Алданову
West Wardsboro, VT
24–VII–48
Дорогой Марк Александрович,
Простите, ради Бога, что так поздно отвечаю на Ваше письмо. Но оно пришло перед самым моим отъездом в Syracuse, N.<ew> Y.<ork>, куда я ездил на несколько дней для чтения лекций, а по возвращении сюда здесь оказался целый ряд срочных дел, отчасти связанных с журналом, 19ый номер к<ото>рого приходится выпускать в срочном порядке. Из Syracuse я, между прочим, съездил в Ithaca (там, где Cornell University) повидать Набоковых – они туда уже переехали. В.<ладимира> В.<ладимировича> я нашел в добром здоровье и хорошем настроении. Ничего серьезного у него не нашли, но все-таки ему предписан максимальный покой – поменьше работать и особенно поменьше двигаться в течение лета[1]. Предполагается, что к осени он будет в состоянии вернуться к нормальному образу жизни. Он мне сказал, что в New Yorker’е появился еще один его рассказ, к<ото>рого я пока не видел, и появятся еще три или четыре[2]. Ни о каких других литературных планах или работах он мне не говорил. Сейчас он понемногу готовится к своим курсам. Спрашивал про Вас и просил передать Вам его привет, когда я буду Вам писать.
Я очень виноват перед Вами, что не ответил Вам своевременно насчет Каринского. Я ему ответил, что как председатель О.<бщест>ва друзей Н. Р. Сл. я ничего не могу сделать по его делу. Хотя члены О.<бщест>ва, конечно, сочувствуют общему направлению газеты (иначе они в О.<бщест>во не вошли бы), они не могут нести ответственности за отдельные статьи или сообщения, появляющиеся в газете, к редактированию к<ото>рой они никакого отношения не имеют. Я посоветовал Каринскому составить чисто фактическое опровержение, без личных выпадов против Вейнбаума, и послать его в газету. От себя лично я обещал ему написать Вейнбауму, что я считаю, что такое опровержение должно было бы быть помещено. Вейнбауму я написал, причем высказал свое мнение, что на этом полемику можно было бы кончить.
К сожалению, Каринский не удержался и в сан-францисской «Русской жизни» написал статью с нападками на Н. Р. Сл. Я этой статьи не видел, но, как Вы знаете, в ответ Вейнбаум разразился громовой статьей, появившейся на следующий день[3] после напечатания письма Каринского. Если Каринский опять обратится ко мне, я отвечу ему, что все возможное для улажения инцидента я сделал, а что в дальнейшую полемику я ввязываться не могу. Думаю, что Вы спокойно можете не отвечать Каринскому.
Он мне ни в какой мере не друг, но знаю я его давно (по Нью-Йорку), и в прошлом у нас с ним были вполне корректные отношения. Не берусь судить, прав ли или неправ Бонч-Бруевич. Но жалею, что Вейнбаум извлек этот эпизод из забвения. Каринский стар и болен, никакой активной роли сейчас не играет. Обвинение это такого рода, что его нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Свидетелей не было. Надо выбирать между утверждением Бонча и отрицанием Каринского. Что бы ни чувствовать в отношении внутренней достоверности рассказа Бонча, на этом основании нельзя все-таки публично обвинять Каринского и требовать от него, чтобы он доказал свою невинность. По темпераменту своему я вообще не люблю личных обвинений – особенно же если они не могут быть подтверждены на 100 процентов. Делаются они обычно во имя общественных интересов и моральных принципов, но я не могу отделаться от чувства, что большую роль здесь часто играет своего рода спортивный обличительный азарт – по-видимому, широко распространенная среди журналистов профессиональная болезнь.
Снова и снова ругаю себя за то, что дал себя уговорить войти в О.<бщест>во и даже стать его (номинальным) председателем. Начинается с того, что меня уверяют, что нужно только мое имя и никаких забот у меня не будет, а кончается тем, что я должен тратить время и энергию [для того] на то, чтобы быть посредником между Каринским и Вейнбаумом. Вот уж действительно «в чужом пиру похмелье»!
Очень жалею, что мне, по-видимому, не удастся повидаться с Вами до Вашего отъезда, если Вы действительно уедете 17го августа. Лично мне кажется, что в Европе едва ли что произойдет – сверх того, что уже происходит и, вероятно, будет происходить в течение долгого времени. Если Вы уедете 17го, то
