Генерал Брусилов тотчас прислал состоявшего в штабе армии статского советника (фамилию забыл, но знаю, что в мирное время он долго служил в канцелярии военного министерства), вполне владевшего венгерским языком.
Тотчас по прибытии этот статский советник был проведен командиром телефонной роты на один из пунктов, где мы принимали австрийские распоряжения. Как раз шел прием. Державший трубку статский советник что-то будто переспросил по-венгерски. Передача сразу прервалась, и восстановить ее больше не удалось. Прожив у нас два дня, статский советник уехал обратно в штаб армии.
Приблизительно об эту пору в Ставку прибыл французский генерал По, который привез точные данные о том, что все наши распоряжения попадают к германцам, а при передаче своим часто искажаются. Мясоедовская история всем известна, и я не буду здесь распространяться об этой темной странице нашей истории.
Исполнив свое поручение, генерал По из Ставки проехал на Юго-Западный фронт, посетил и нас в Карпатах. Мы показали ему наши позиции и в одном из окопов на высоте 865 предложили ему чай. Больше всего его поразила растянутость наших позиций, и во время чая, обращаясь к нам по поводу этой растянутости, он сказал:
– Trente deux verstes – vingt quatre bataillons! Trente deux verstes – vingt quatre bataillons! A non seulement vous rebistez,mais vous attaquez encore! C’est sublime mais on ne devrait jamais le faire.[319]
А чтобы он сказал, увидав наши позиции на Волыни, где мы были вынуждены занимать по две и даже две с половиной версты на батальон? Только к нашим офицерам и солдатам можно предъявлять такие крайние требования и не платиться за это. В марте пал Перемышль.[320] Сдались девять генералов, 105 000 солдат, а вся сила отряда, взявшего крепость, достигала лишь 52 000 штыков и сабель, причем пехота состояла по большей части из ополченских дружин.
К началу 1915 года мы занимали на обоих направлениях такое положение, что могли по первому требованию начать наступление в венгерскую равнину. На Ужокском направлении мы прочно заняли д. Новоселицы, на повороте шоссе на юг на Ужгород, верстах в тридцати от него. На Стрыйском – Альвареско – в 12 верстах от Мункача.
Перезимовали вполне благополучно, пополнились, подучили укомплектования, и только сокращенный отпуск снарядов указывал на не совсем благоприятное наше положение. Настроение в войсках было твердое, можно прямо сказать, великолепное. Все отговели, Пасху встретили на своих местах, всюду были устроены розговения, хотя бы и самые скромные. Пасхальную заутреню штаб корпуса отстоял в соборе в Старом Месте. В Светлое Христово Воскресенье в четыре часа дня отец Эндека в сослужении с местным духовенством служил молебен на городской площади. Помимо нас на этот молебен стеклось и все население города.
В понедельник на Святой штаб корпуса перешел в г. Турку, где и оставался до 28 апреля. Большой утратой для корпуса явилось назначение генерал-лейтенанта Баташева командиром 8-го корпуса. Начальником 34-й дивизии был назначен генерал-лейтенант Эйхе.[321]
Первую половину апреля мы простояли спокойно, противник ограничивался систематическим обстрелом тех участков дорог, к которым ему было удобно пристреляться, и по каждой показавшейся повозке, даже по одиночным людям немедленно начинался артиллерийский огонь. Наша артиллерия, согласно отданного мною приказа, не отвечала, приберегая снаряды к предстоявшим боям.
На третий день Пасхи нас посетил высокопреосвященный Анастасий, архиепископ Холмский. Отслужив молебен в Турках, архиепископ Анастасий пожелал непременно проехать к войскам в д. Борынью в 12 верстах от г. Турки. Зная всю трудность и даже небезопасность проезда туда в экипаже, я долго отговаривал владыку от этой поездки. Но владыка настоял на своем. Туда владыка проехал сравнительно скоро, отслужил перед фронтом молебен и, сдаваясь на просьбы войск, провел весь день в Борынье. На обратный проезд потребовалось свыше четырех часов, владыка попал под обстрел, и лишь к одиннадцати часам вечера нам удалось доставить его на вокзал.
Об эту же пору прибыли в Турку состоявшие при Ставке Верховного главнокомандующего военные представители союзных держав: Франции – маркиз Лагиш, Англии – генерал Вильямс, Японии – генерал Накажима и Сербии – полковник Петрович.
Прогостили они у нас целую неделю, объехали все наши позиции, оставаясь на некоторых по несколько часов. Маркиз свободно говорил по-русски, и ему было легко беседовать с офицерами. Все они постоянно подчеркивали радушие, с которым их всюду принимали, и бодрое, даже веселое настроение войск.
На одной из позиций генерал Накажима, также говоривший по-русски, подошел к двум старым солдатам и спросил, за какие бои они имеют Георгиевские кресты? Когда люди ответили, что за бои под Мадзяндзянью в феврале 1905 года (Мукденские бои), генерал воскликнул:
– И я участвовал в этих боях, знаю, как вы геройски дрались, и мы не смогли вас сломить!
Обратившись к стоявшим по близости офицерам:
– Наверное, у кого-нибудь из вас есть с собой фотографический аппарат?
И когда к нему подошел офицер с аппаратом, генерал, взяв обоих солдат за руки, сказал:
– Прошу вас, снимите нас и дайте мне эту фотографию на память.
После одного из обедов, когда мы вышли в сад, генерал Вильямс, взяв меня в сторону, спросил:
– Как у вас в народе зовут Константинополь?
– Царьградом, и в народе нет ему другого названия.
Вильямс:
– Ну так впредь он и будет Царьградом, потому что в феврале сего года на совещании союзных держав в Париже постановлено, что по окончании войны Константинополь и проливы перейдут под власть России.
Тогда это сообщение только наполнило меня чувством радости, что наконец исполнится заветная мечта русского народа вновь водрузить крест на Св. Софии, и лишь пять лет спустя, лежа в посольском госпитале в Константинополе, я из книги мемуаров американского посла Моргентау понял, что тогда же, подписав это соглашение, англичане с места начали работать против его осуществления. Предпринятое Британским флотом форсирование Дарданелл по числам как раз совпало с днем подписания соглашения в Париже. Англичане вели форсирование, имея в первой линии суда старого типа, т. к. считалось, что это форсирование дастся нелегко и будет достигнуто ценою утраты восьми-девяти судов. Действительно, в первый день форсирования турки, руководимые германскими артиллеристами, оказали геройское сопротивление и вывели из строя четыре британских судна, но и сами окончательно обессилили и считали захват Константинополя неминуемым.
Особенно было встревожено германское посольство, точно знавшее положение дел. Оно было уверено в падении Константинополя, как только британский флот на рассвете следующего дня возобновит нападение, ибо на двух главных фортах Хамидие (или Махмудие, не помню) осталось снарядов: на азиатском форту – 10, на европейском – 17.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
