Читаем без скачивания Новочеркасск: Роман — дилогия - Геннадий Семенихин

Перепалка продолжала разгораться до тех пор, пока не встал секретарь крайкома и не прикрикнул:

— Ну чего сцепились, как кочеты! Товарищ Якушев нрав. Надо и к старым традициям относиться с уважением. А то некоторые заладили одно и то же: граф, граф. Суворов и Кутузов тоже имели по графскому титулу. А разве родина наша и ее история от того пострадали? Так что и вам об этом не надо забывать, товарищ Виринг.

«Обязательно буду настаивать на своем, — подумал Якушев, легко трогая повод. — А упрямства мне, кажется, не занимать».

Зяблик свернул с Платовского проспекта на Барочную. Освещения здесь никакого не было, улица тонула в заполнившем ее в этот вечер густом тумане. Павел Сергеевич вспомнил, что в хорошие теплые вечера здесь почти у каждого дворика сидели на лавочках либо влюбленные парочки, либо старики и старухи, а у белого углового домика, мимо которого сейчас проносил его конь, всегда в это время торчал малость подвыпивший дедок и заунывным голосом пел старинные диковатые походные казачьи песни, так не вязавшиеся ни с блатными «Кирпичиками», ни с «Муркой», ни с романсами Вертинского и Лещенко.

Однако в этот туманный, пропитанный моросью час не было ни влюбленных парочек, ни старух, выходивших на посиделки, ни древнего деда. Улица выглядела пустынной, лишь сквозь ставни пробивался желтый, словно разбавленный, свет керосиновых ламп. Даже из психобольницы не доносились возбужденные голоса ее обитателей. Можно было подумать, что вся Барочная улица погрузилась в глубокий сон без времени и границ. Ни одного звука, кроме стука копыт, глухо разносившегося в тишине. Павел Сергеевич не понукал коня, уверенный, что Зяблик, знающий этот путь, и без того никогда не собьется.

Чуть пониже психиатрической больницы Барочная выгибалась верблюжьим горбом, а дальше, на скрещении с Кавказской, резко уходила вниз корявым, с выбоинами и рытвинами, спуском.

Туман бесплотной гущиной все теснее и теснее обволакивал всадника и копя, и уже совсем ничего ни впереди, ни позади не было видно. Внезапно к стуку копыт по осклизлым булыжникам примешался какой-то посторонний не то звук, не то шорох, и вдруг у самой конской морды из тумана вынырнула высокая человеческая фигура.

— Товарищ, — прозвучал хриплый голос, — спичек, случаем, не найдется?

— Отчего же, — добродушно ответил Якушев, удивляясь, что кому-то в этот поздний вечер понадобилось еще и закурить. Он чуть-чуть натянул повод, шаря в глубоком кармане галифе, и в это мгновение яркая вспышка ударила по глазам, грохот выстрела оглушил его. Павел Сергеевич ощутил сильный удар в грудь, и отчаянная мысль сверкнула в сознании: «Он же в меня стреляет. Надо выхватить браунинг…» Он сунул руку в другой карман, но она стала слабеть, а вместо браунинга на мостовую выпал тугой бумажник. И в эту секунду второй выстрел расколол тишину новочеркасской окраины. Павел Сергеевич глухо застонал и навалился простреленной грудью на спину коня. Топота убегающего бандита он уже не слышал.

Александру Сергеевичу было в этот вечер не по себе, и, не дождавшись брата, он прилег в большой комнате на кровать. Астма его пощадила; выпив чаю с сухой малиной и подавив в себе легкий озноб, он, не раздеваясь, накрылся сверху одеялом и кратко предписал жене:

— Когда Павлик появится, разбуди меня немедленно, Наденька.

— Да не придет он уже, наверное, — вздохнула Надежда Яковлевна. — Погода стоит — зги не видать.

Она задула в лампе огонь и ушла к детям на кухню, где на горячей плите уютно попискивал чайник. Сон уже успел крепко сковать обессиленное тело Александра Сергеевича, когда жена стала трясти его за плечо.

— Саша, проснись, — раздался ее встревоженный шепот, — неладно у нас.

— А? Что? — невнятно пробормотал Александр Сергеевич.

— Кто-то скребется у парадного и стучит в дверь… лошадь, по-моему.

Сдерживая подступивший кашель, Александр Сергеевич ринулся в кабинет, загнал патрон с жаканом в ствол берданки и оцепенело замер посреди комнаты, а жена требовательно продолжала:

— По-моему, это лошадь. Иди посмотри, откуда она в такую поздноту взялась. Ты слышишь, как она тревожно ржет?

— А если это бандиты? — произнес Александр Сергеевич ту самую фразу, которую в подобном случае произнес бы каждый домохозяин на окраине.

— Стыдись! — презрительно выпалила жена. — Слишком уж ты смерти боишься.

— Не своей, Надюша, — шепотом оправдывался он, — твоей да их. — И он кивнул на вбежавших в комнату перепуганных мальчишек.

— Отдай ружье! — гневно перебила Надежда Яковлевна.

— Надюша, да ты что… я сам, — осмелевшим голосом сказал Александр Сергеевич и решительно шагнул в холодный от сырости коридор. Звякнул сброшенный с петель тяжелый засов, послышался скрип окованной железом двери и его отчаянный, полный ужаса голос:

— Павлик… родной… убили!

Когда Надежда Яковлевна в легком ситцевом халатике выскочила на улицу, она увидела в сырой туманной мгле забрызганную кровью гриву коня и припавшее к луке седла безвольное тело. Голова Павла Сергеевича свисала вниз, густые русые волосы были мокрыми от туманной мороси, и только сильные руки, сомкнутые в предсмертной муке, удерживали его в седле. Прислонив к стене совершенно ненужное сейчас ружье, Александр Сергеевич распорядился:

— Надюша, Гришутка, Веня… помогите внести его в дом. Тазик с водой и марлю.

С немалым трудом разняв руки брата, он взвалил его на плечи, при поддержке жены и детей внес в теплую кухню и осторожно опустил на кровать.

— Гриша, Веня! — закричал он сыновьям. — Бегите, сынки, в нашу больницу, найдите главного врача Николая Григорьевича Водорезова, скажите, чтобы шел незамедлительно. Он старый наш друг, в беде не покинет.

— Да что ты, Саша! — гневно перебила Надежда Яковлевна, с трудом попадая в рукава плаща. — Куда ты детей погнать хотел неразумных? Сама я…

Очевидно, внося брата в дом, он все-таки причинил ему боль, потому что, когда Надежда Яковлевна захлопнула за собой дверь, Павел Сергеевич раскрыл глаза.

— Не надо, — произнес он сквозь кашель слабым, хриплым голосом. — Он стрелял два раза… Опоздали, ребята, кажется, я ухожу… — Потом жестом попросил всех приблизиться. На бескровных губах Павла Сергеевича вспыхнула и погасла бледная улыбка, и он перешел на неясный шепот. — Гришатка, Веня, — продолжал он хрипло, — будьте большевиками… Пусть ваш отец не кряхтит… лучшей веры у нас всех нет и не будет…

Он замолчал. Из полуоткрытого рта вырвалось сиплое дыхание, губы сомкнулись.

Когда через четверть часа Надежда Яковлевна возвратилась вместе с запыхавшимся от быстрой ходьбы долговязым человеком в белом халате, Александр Сергеевич даже не пошевелился. Главный врач расстегнул пропитанную кровью кавалерийскую гимнастерку Павла, послушал его, потом поднял плетью свисавшую тяжелую руку и соединил на груди с другой. Не глядя на Александра Сергеевича, промолвил:

— Саша, возьми себя в руки. Я уже тут не нужен. Большевик Якушев скончался.

И вышел.

Всю ночь Александр Сергеевич, облаченный в черный сюртук, просидел не смыкая глаз у тела, брата, а Надежда Яковлевна вздыхала в соседней комнате, не рискуя мешать этому их последнему свиданию. Александр Сергеевич гладил мягкие волосы брата. Глаза его были совершенно сухими, а голос безысходно печальным, когда он тихо, будто только себе, повторял одни и те же слова: «Эх, Павлик, Павлик! Да как же все это случилось?.. Вот и остались мы на земле без тебя, дорогой… Все в жизни поправимо, непоправима одна лишь смерть».

Едва забрезжил рассвет, у парадного затормозила машина. Хлопнула дверца. Надежда Яковлевна поспешила в коридор и вернулась с двумя незнакомцами. Один из них — небольшого роста с черными цепкими глазами — протянул широкую, твердую ладонь и коротко сказал:

— Секретарь горкома партии Бородин. Зовите просто Тимофеем Поликарповичем.

Второй, огромного роста, в распахнутой кожанке, выдавил простуженным басом одно слово:

— Ловейко.

И, несмотря на придавившее его горе, Александр Сергеевич взглянул на него и подумал: «Так вот он какой, руководитель новочеркасских чекистов. Действительно, лучше всякого тореадора кулаком быка сразить может».

Постояв в изголовье покойного, секретарь горкома обнял Александра Сергеевича.

— Дорогой вы наш, — сказал он глухим голосом, — уже ничего, к сожалению, не изменить. Мы приехали, чтобы выразить вам и вашей семье сочувствие, если оно хоть как-то сможет ослабить вашу безраздельную скорбь. Да разве ее ослабишь? Мы одно только можем сделать: рассчитаться с врагами революции за нашего Пашу. Это вот от него в первую голову зависит, — кивнул он на своего спутника.

— Будьте спокойны, — пробасил Ловейко. — Не пройдет и недели, как я разнесу их осиное гнездо. Мои хлопцы уже вовсю работают. Ни дохлому, ни живому гаду пощады не дадим.