Герои романа предстают перед нами в острых драматических сценах. Льются слёзы, сходятся в драке по пустяковому поводу друзья, серьёзные раздумья прерываются беззаботной пирушкой, радость встречи сменяется тихой грустью расставания. Мы ещё мало знаем о них, но что-то уже начинаем угадывать по вскользь обронённым фразам, словечкам. Нет, не из-за Марьи ярится на Мирона Ермолаевича Вадька Горев. «Он идею коммуны запакостил! Идею! Он чуть волю у меня не отнял. Тут я хоть свободный». Вот, оказывается, почему Горев так ненавидит Мирона Ермолаевича. Но словно наперекор Вадьке Гореву Мирон Ермолаевич коммуну называет «зрячей головой всей тёмной Сибири», «завтрашним лучезарным днём». И действительно, с кем бы из коммуны Чертков ни говорил, все довольны жизнью в коммуне. Все живут лучше окрестных крестьян и намного лучше того, как жили прежде. Коммунарских женщин можно сразу узнать – так выделяются они богатыми нарядами.
В идейно-художественной ткани романа образу Мирона Ермолаевича отведена особая роль. Он вовсе не перерожденец, он по-своему честен, искренен, он свято верит в «коммунистичность» своих идеалов. Разные дороги испробованы, а ни одна из них не привела к счастью. Он выбрал ту, которую подсказала ему обстановка, нэповская обстановка, где принцип «завоевал – держи. Один раз живём» казался наиболее верным. После голода, разрухи и обнищания человеку хотелось пожить вольготнее. Цель есть, а средства все хороши, лишь бы вели к этой «лучезарной» цели – к накоплению. Ни одного случая старается он не упустить. Завозно на мельнице – и Ермолаевич тут же предлагает брать на один гарнец больше с пудовки. Ничего, что мужики будут роптать, зато коммуне выгодно. Эта наценка вызвана желанием как можно быстрее создать накопление, поскорее поставить паровую мельницу. А паровая мельница для их же, крестьянской выгоды, а то век будут на ветрянке хлеб портить. Всё в ходу у Мирона Ермолаевича – демагогия, лицемерие, прижимистость, хитрость, а то и прямой обман. Пришлось ведь однажды прикинуться погорельцем. Люди добрые посчитались с его сиротскими слезами, выручили, взяли у него «молотягу» втридорога.
Нет, Мирон Ермолаевич не обыкновенный человек. Нельзя себе представить жизнь коммуны без Мирона Ермолаевича. Кажется, всё, что здесь есть, – дома, мастерские, вот эти сотни приезжих сельчан, молотильный привод, крылья мельницы – всё, решительно всё бешеным мучным вихрем вертится вокруг него. А он стоит на мостике привода и тихо улыбается лисьими глазами. И кажется ему: он «жизнь непреклонною ловкостью и талантом своим завертел, завертел и положил вот этим удобным мостиком». Носит себя Мирон Ермолаевич «короткими ногами в сапогах с широкими голенищами легко. Внутри чувствует силу неистощимую и уверенность. Потому – знает себе цену». Коммунары тоже поверили в Мирона Ермолаевича, приняли новый хозяйственный порядок, суливший им большие материальные выгоды. Вот и мастер Хряков, принимая заказы, в первую очередь оказывает внимание зажиточным крестьянам, хозяевам жнеек, молотилок. От ремонта молотилок больше выгоды, чем от ремонта топоров и кос. Оптовые и крупные заказы – это принцип всей хозяйственной политики, принятой в коммуне.
И кто бы мог подумать, что такой железный порядок скоро рухнет. Неожиданное и никем не предвиденное случилось как раз тогда, когда Мирон Ермолаевич уже подсчитывал прибыль от новой хозяйственной идеи: зачем соблюдать простую очередность, ведь сначала можно смолоть всем хозяйственным, приехавшим с большим обозом, и гарнца больше, и останавливаться мельница будет меньше, а беднячки со своими жалкими торбочками подождут, а если и пропадёт у них хлеб (дождь-то не перестаёт!), и то не беда – была бы выгода коммуне. Но тут чаша крестьянского гнева переполнилась, и всё, что накопилось в сердцах мужицких, вылилось в «голоштанном» бунте против коммуны.
Впервые, может быть, Вадим заметил неравенство в коммуне, «увидел, что многие выгадывают, ловчат проехать на другом. Ничем не отличавшиеся от других устраивались на выгодные места. Над работающими появились старшие мастера, доверенные в амбарах, складах. Они отказались есть в общей столовой, требовали себе почёта и уважения… Вадька понимал, что и в коммуне должны быть начальники и порядок. Но принятая, несовместимая с честью Вадьки, чересчур большая разница заработков хозяйственных и простых перевернула всю его душу, и он возненавидел всех коммунаров как чёрных изменников».
Гордый, непокорный, так и жил бы он «с тоской, как с камнем горючим», если б не начавшийся бунт однолошадников. Вадька сразу повеселел, сразу обрёл «весёлое молодечество и лихость». Эта умная, весёлая сила Вадьки вселяла в хозяев тощих лошадей сознание своей правоты, создавала в их рядах организованность и целенаправленность. Без сговора избрав Вадьку своим верховодом, они чувствовали себя «бойцами его войска». Угомонились бы «голоштанники», не добившись никакого послабления, если бы Вадька Горев всему этому стихийному порыву не придал форму идейного протеста. «Вадька Горев решился родную идею братства коммуны освободить». Коммуна свою неправедную жизнь прикрывала словами братства, справедливости, свободы. И «злодейство» в том, что коммуна прикрывает свою кулацкую сущность прекрасными пролетарскими словами.
Весь последующий ход событий подтверждает бескорыстие и правоту Вадьки Горева. Все его мысли, действия, мечтания связаны с этим главным в его жизни – вернуть братство коммуны. С момента бунта мы ни разу не видим его в драках, пьянках, в безделье. Он словно заново родился. Особенно по сердцу пришлось ему разоблачение Мирона Ермолаевича.
Другое дело – Сазоний Петрович Федотов, искатель справедливого мужичьего царства, бывший командир партизанской армии, организатор коммуны, вожак. Честный, преданный народу, верой и правдой служивший революции в годы Гражданской войны в Сибири, Федотов не разобрался в сложностях и противоречиях нового времени. Он покорил людей своей справедливостью, своим бескорыстием, пониманием человеческих нужд и страданий. В него поверили. О нём говорили как о единственной «зрячей голове на всё стадо мужичье», как о мудром вожаке, слова которого ждут как откровения. И в этот раз, когда всем стало очевидно, что жизнь стоит накануне каких-то перемен, когда «столько вопросов накопилось, когда мечутся, дуреют люди, перемены чуют, как перед революцией», многого ждали от вожака коммуны, и никто не подозревал, что это последнее собрание, на котором присутствовал вожак. Никто не понял, кроме Черткова, что за душой Федотова уже ничего нет – ни новых идей, ни уверенности в справедливости мужичьего царства, о котором всю жизнь мечтал вожак. Остыла его некогда горячая душа. «В тяжёлых седых глазах холод». Суров и одинок он стал среди людей. Замкнулся в себе, отстранился от народа в тягостном предчувствии расплаты за свои ошибки, за то, что не знал, куда вести людей, а делал вид, что знает. Плачет старый вожак на сходе, горько переживает свою слабость: не признался он народу в своём бессилии, не повинился своевременно. И только в свой последний час признался, какая неслыханная беда его постигла. «У тайных партизанских троп вес зайца угадывал по первому следу, а в раздорожье души своей мужицкой след волка не заметил… и зверь увёл… Вы ждёте от меня слова, дороги… А я уже давно не знаю, куда вести. Скрывал беду».
По природе своей Дмитрий Зорин – романтик. Он не боится преувеличений, гиперболизации. Его не страшат упреки в сгущении страстей, в идеализации человеческих характеров. Верность исторической правде двигала пером писателя. И он пишет о своём родном народе, который совершил невиданный революционный переворот, построил новое общество на новых общественных отношениях так, как подсказывает ему совесть. Не упуская из виду отрицательного, Д. Зорин создаёт полную и яркую картину жизни того времени, большое внимание уделяя положительным сторонам действительности. В этом проявляется его исторический оптимизм и чувство перспективы.
Сколько крови, пота и слёз пролилось, сколько терпения понадобилось и понадобится ещё людям, чтобы сделать землю прекрасной и обильной. Всегда надо помнить только, что то, что берём у неё, надо и возвратить, а то заболеет земля, перестанет родить, измается от истощения. Вот, думается, главная мысль «Русской земли».
В заключение – цитата из письма Григория Коновалова, в котором даётся оценка этого романа Дмитрия Зорина:
«Только что прочитал в № 11 («Волги». – В. П.) кусок «Русской земли» и радуюсь тому, что родила земля русская могучий талант. И отошли на задний план мои заботы об «Истоках…», потому что появилась та самая книга, которую жаждет жизнь, – «Русская земля».
Прежние впечатления о ней ещё больше укрепились.
Какое мощное течение жизни, какая ёмкость мысли, какое обобщение нашей тягчайшей и великой истории. А саморазвивающиеся характеры, сильные и самобытные, наделены художником столь надёжными моральными плечами, что они выдержат весь груз нашей прекрасно-трагической эпохи… Даже в одном этом куске столько именно русской земли с её запахами, движением соков, с её удивительными людьми, с её всемирно-исторической, пророческой для человечества, весомостью, что, кажется, вся-то наша литература только и делала, что детскими совочками ковыряла землю, пересыпала прах-пыль с места на место, не тревожа глубинных пластов – основы основ нашего бытия.
