– Ей-богу, – вдруг сказал он, – думаю, Блюхер и я справимся с этим делом сами.
Генерал-адъютант Эдвард Барн обернулся к нему, подняв брови.
– Вы действительно думаете, что дойдет до этого? По всем сведениям, Наполеон все еще проводит время в Париже, что должно дать другим время собрать силы. Пиктон должен прибыть на будущей неделе, возможно, с одним или двумя отборными батальонами следом. Португальцы собираются дать свои силы для нашего авангарда.
– Я полагаю, что Бонапарт сейчас может атаковать в любое время, – живо продолжил Веллингтон. – В июне или самое позднее в июле. Он чертовски хорошо знает, что чем дольше он будет ждать, тем больше у него шансов столкнуться с соединенными силами союзников – четырьмя армиями против его нескольких сотен тысяч человек. Обещаю вам, что он проведет мобилизацию так, как мы говорим.
Пристальный взгляд герцога не был больше холодным и устремленным вдаль, а беспокойно осматривал марширующие колонны одетых в яркую форму людей.
– И я буду ждать его, – тихо сказал он, словно обращаясь к самому себе.
Остальной мир ждал тоже. В Лондоне заключались пари против огромной армии герцога Веллингтона. Даже принц-регент сделал опрометчивый ход, поставив на Бонапарта, предсказывая, что французский император войдет в Брюссель и возьмет его к началу июля, а затем возьмет Вену до конца августа.
В Париже, затаив дыхание, продолжали ждать действий Наполеона. Те из французов, кто молился за его победу, как можно громче кричали об этом. Они говорили о великодушии императора, разрешившего простить тех французских официальных лиц, которые поддерживали его при правительстве Бурбонов.
Они пили за его здоровье и восторженно говорили о той памятной ночи в конце марта, когда он наконец вернулся в Тюильри, обожаемый толпой, ожидавшей его появления в тронном зале. Качая головами, они обсуждали судьбу министра иностранных дел Талейрана, который попытался улизнуть и был обвинен в измене, его указы отменены, его дом и имущество розданы толпе.
Венский конгресс медленно приближался к концу. Итоговый договор о соглашениях был поспешно составлен для подписания союзниками, которые намеревались покинуть Вену для вновь созданного штаба в Гельбруне. Там они собирались ждать известий о сражении, которое, как думали в целом мире, могло произойти в любое время.
– Это сумасшествие, такое ожидание, не правда ли? – заметил сэр Эдвард Фрай своему персональному секретарю, когда они читали «Британские новости» на страницах «Курьера» в элегантной комнате для завтраков в Венецианском дворце лорда Чарльза Стеворта, стоявшем у подножия средневековых стен, окружавших императорскую резиденцию Хофбурга. Благодарение Богу, Артур Уэлсли имеет крепкие нервы, клянусь, я бы потерял голову и бежал из Парижа задолго до этого. Вот что я могу добавить.
Его секретарь, который до недавнего времени служил клерком у бригад-майора Тарквина Йорка, военного атташе британского посольства в Париже, мрачно произнес:
– Майор Йорк упоминал в донесении на прошлой неделе, что несколько подготовленных батальонов разоблачены в Бельгии. Он, похоже, считает, что лучшие войска ожидают своего часа в Англии. Он полагает, что наше правительство совершило большую ошибку, отказавшись обратиться к миллионной армии, чтобы регулярные воинские части могли Быть освобождены для службы за границей.
– Майор Йорк абсолютно прав, – заметил лорд Стеворт, входя в комнату и слыша слова секретаря. – Я имел в виду то же самое в докладе лорду Ливерпулу прошлым месяцем, убеждая его прислать лучшие части.
– Но, конечно, Йорк преувеличивает неподготовленность наших войск в Бельгии! – запротестовал Эдвард Фрай.
– Хотелось бы, чтобы это было так, сэр. Но боюсь, мы должны считаться с мнением майора Йорка. Так как, находясь в лагере лорда Аксбриджа, он хорошо знает, насколько плохо складывается общая ситуация.
Это мнение разделялось в остальном мире. Вся Европа была возбуждена, и искаженная информация о развитии событий продолжала наводнять Брюссель. Паника по поводу вторжения Бонапарта достигла безумных размеров в Брюсселе к концу апреля, и город стал напоминать Париж в феврале. Но меньше чем неделю спустя в городе перестали обращать внимание на слухи, в то время как его продолжали наводнять разбухавшие части «бесславной» армии Веллингтона.
В конце мая генерал Блюхер расположился с прусской армией в тысяч человек в Шарлеруа, и сразу снова внимание европейцев было приковано к театру военных действий. И хотя атакам французов не хватало подкрепления, ставки резко поползли вверх. Заключались новые пари. Двадцать к одному в пользу Бони. Герцог Веллингтон, которого сначала хвалили за крепкие нервы и терпение, становился мишенью все более громко звучащей критики. Чего ждал «старый Нози»? Разве он не собирался мобилизовать свои войска? Неужели англичанин ежечасно утрачивал свою миссию спасителя мира? А что касается самого Наполеона? Где была его сила, с которой он побеждал в прошлом своих врагов? Разве он не был осведомлен о том, что русская и австрийская армии быстро приближались к Бельгии, и не надеялся взять поле сражения до того, как кончится лето? Было ясно, что должно что-то произойти. И скоро.
В Шаранте цветение поздней весны наполняло землю. Зазеленели виноградники, покрылись цветами клумбы. Сирень, тюльпаны и гиацинты украсили землю, наполняя своими запахами разбуженный сад. Яблоневые и грушевые деревья были покрыты бело-розовыми цветами, и на пастбищах рядом с кобылицами резвились долговязые жеребята.
Ровена Йорк стояла у окна дома в Шартро, думая о Квине. С того давнего утра, когда она с Исмаилом уехала из Парижа, мысли о муже никогда не покидали ее. Сначала она убедила себя, что никогда не захочет видеть его снова, и, ошеломленная его предательством, не желала говорить о нем с кем бы то ни было, так как ее рана была еще слишком свежа. Но как только Исмаил уехал в Бельгию, она ждала, сгорая от нетерпения, что Квин напишет ей, пришлет хоть слово. Любое слово – даже ненавидящее. Но друг за другом тянулись длинные недели, а он не писал. Конечно, Исмаил сказал ему, что она сожгла письмо, которое он прислал ей из Мальмезона, и Квин принял это как знак того, что их брак окончен. Сердце Ровены изведало всю мыслимую глубину отчаяния, так как теперь, конечно, она глубоко раскаивалась за свой импульсивный порыв.
По мере того как медленно проходили недели, отчаяние Ровены сменилось гневом, и она решила написать Квину, что считает его мелочным, дурно воспитанным и несправедливым человеком, потому что он наказывает ее таким образом. Перепачканные чернилами и пестрящие подчеркнутыми словами письма каждую ночь оставались высыхать на ее туалетном столике только для того, чтобы быть разорванными на кусочки или сожженными в припадке раскаяния на следующее утро.
