Ни хрена не будет. Мы не станем уничтожать себя потому, что у тебя живот болит, а память, не затыкаясь, ересь говорит. С меня хватит! Мы устраиваем добровольные поминки, надравшимися призраками гуляем по квартире, отключаем телефон, прячемся, как недоумки, жадно жрём отраву, словно не в себя. В этот раз всё будет по-другому. Не ной. Мне насрать, что у тебя душа болит. Я…
— Не смей! — Лёлька кусает со всей дури свою же тонкую ладонь. — А-а-а-а!
— Прекрати! — бью по направленным ко мне женским пальцам. — Что случилось? Мальчишка в чём виноват? Мы его разбудим, если не прекратим этот хренов балаган, — быстро поворачиваюсь и смотрю через плечо, желая убедиться в том, что ребёнок не проснулся и за нами не следит. Это очень странно, но я не полагаюсь на видео, которое транслирует чувствительная к маленькой возне ультрасовременная техника.
— Я чувствую себя подопытной зверушкой…
Понеслась!
— Я та, над которой ставят опыты…
Уверен, что ей что-то мерзкое приснилось.
— Все эти специалисты играют с моим больным сознанием, вызывая ужасы из прошлого спе-ци-аль-но, — намерение произносит по слогам. — Я интересна им, как нестабильный персонаж. Не могу!
— Не ходи туда, — вставив в губы сигарету и чиркнув зажигалкой, прикуриваю, сведя глаза, внимательно разглядываю только занимающийся оранжевым заревом табачный круглый кончик. — Я же не хожу, но со всем справляюсь.
— А мне не помогает, — мотая головой, бубнит под нос. — Ты толстокожий, Юрьев. Нервы, как канаты. Ещё бы! Это ведь не тебя разодрали, обесчестили, унизили, указав на место возле грязной тряпки. Не тебя е. али в два ствола всю ночь. Я шлюха, Ромка. Твоя персональная, оплаченная по тарифу блядь…
— Стоп! Говори со мной, — скриплю зубами, разбирая на волокна фильтр.
— Ты не слушаешь, — Лёлька отодвигается, ёрзая на заднице, прислоняется к стене и утыкает в угол лоб. — Никогда не слушал. Никогда!
— Начинай.
Ночь будет долгой… Этого я, мать твою, не ожидал.
— Что?
— Сегодня я твой психолог. С чем Вы ко мне пришли, Ольга Алексеевна? Правильно назвал?
— Издеваешься? — жена буравит костью пластмассовый дверной проём. — Боже, как же ты жесток.
— Мне не смешно.
— Ты слушаешь и ни хрена не слышишь, Юрьев. У тебя есть только один голос, к которому прислушиваешься, когда не знаешь, как поступить или что ответить.
Намекает на Марго?
— Ну-ну… — спецом подначиваю стерву.
— Ты! Голос только твой!
— Кто же тот герой, с которым я, когда мне худо, разговариваю? — задаю ещё разок вопрос.
— Ты слышишь исключительно себя. Даже сейчас…
— Хм? А почему так, Ольга Алексеевна?
— Ты эгоист!
— Смертельный, видимо, порок?
— Ты зло, Рома.
— До тебя только сейчас это откровение дошло?
— Ты… Ты не слышишь, да? — её глаза наполнены грязной влагой до краёв.
— Возможно, потому что ты ни хрена не говоришь, любимая. Только «бу-бу», «му-му» и «а-а-а».
Я кто угодно, но точно не бездушный. Ольга утверждает, что я глух и безразличен, что я к её проблемам равнодушен, что… Я палач! Я дьявол! Я безукоризненное зло!
— Ты будешь говорить или… — сцепив жёстко зубы, мычу, не раздвигая губ.
— Я помню, как люто ты…
— Расправился с насильниками? — хихикнув, заканчиваю фразу за неё.
— Ром…
— Жалею, что быстро сдохли, — не повышая голос, спокойно продолжаю. — Об этом точно не жалею. Это правильно и справедливо. Я был оправдан и…
— Нам с этим жить!
— Живи, кто не даёт?
Я живу! Живу и не вспоминаю о былом. Не слышу крика. Не вижу кровь. Не чую мерзкий запах.
— Ты изменился, — она внезапно обнимает мои щёки и приближается ко мне лицом. — Я не узнала тебя. Ты…
— Оль, это я… Всё ещё. По-прежнему. Я прошу тебя, заканчивай придумывать и этой хренью терроризировать нас.
— Ты вернулся старым, Юрьев. Ты поседел, ты угробил не только их, ты полностью разрушил нас. Мне показывали те жуткие снимки, на которых…
— На хрена? — пытаю выкрутиться, но Ольга крепко держит. — Отпусти меня.
— Голыми руками… Ром…
— Они забрали сына, Лёля. Полагаешь, за то, что произошло, надо было дать им двадцать лет, а после отпустить на волю, сытно накормив? Варежки, носки, тапки, деревянные поделки — цена за жизнь нерожденного тобой ребёнка?
— Ведь ничего не изменить.
— Я жрать хочу. Оставим грёбаный сеанс психоанализа на следующий по счёту случай. Что там есть?
— Я хотела уйти, Юрьев.
— Этого никогда не будет, — с ухмылкой растираю недокуренную сигарету. — Год не меньше, а дальше, как пойдёт.
— Навсегда!
— Ты не догнала? — бью по её рукам, силой вынуждая отпустить меня.
— Я испортила тебе жизнь, товарищ лейтенант полиции, Роман Игоревич Юрьев. Наша встреча на том блядском выпуске была ошибкой, а ты не должен был подходить ко мне тогда. Я изуродовала великолепного мужчину, превратив тебя в… — она противно закатывает бельма, куда-то слепо пялится, что-то шепчет, будто бы себя клянет, — в жестокого скота.
— Слабо погромче повторить? Скажи и кончим на этом. Ну? Чего ты ждёшь?
— Я не обманула, Рома, — Ольга смотрит мне в глаза. — Марго спасла меня, вытянув из петли, которую я неумело пыталась соорудить из твоего ремня.
— Я тебя сейчас… — сжав кулаки, рычу, рассматривая стерву исподлобья…
В моей семье, в той прошлой жизни, всегда курил отец. Я пристрастился к пагубной привычке после того, как отобрался в лысые курсанты в институте сугубо внутренних дел и высшего юридического образования. Но я отчетливо запомнил день, скорее, ночь, когда увидел в первый и последний раз, как растягивала никотин моя ратующая за здоровый образ жизни мать.
Она сидела в абсолютной темноте на кухне, подперев мертвенно-бледными ладонями свой гладкий лоб, а между пальцев правой руки у неё подпрыгивала сигарета, которую Марго, как пить дать, вытянула из брючного отцовского кармана.
«Забирай её и выметайтесь вон, Рома» — она произнесла загробным, мрачным, мёртвым, уж точно не своим активным, звонким, голосом, как только я поравнялся с ней, зайдя в закрытое для всех пространство. — «Оле нужна смена обстановки, сынок. Вам выпала прекрасная возможность начать жить собственным домом и двором, раз к отчему не лежит у девочки душа. Как она? Уснула? Как твоя спина?».
«В чём дело?» — положив ладонь ей на плечо и наклонившись к уху, спокойно произнёс.
«Мазь помогла?» — мать засмеялась, а потом закашлялась. — «Она спит?».
«Да. На животе».
«Прости меня, сынок» — холодными губами она коснулась лба и сразу оттолкнула от себя…
— Полагаешь, это правильное решение? Сучий выход, который ты искала для себя? Кто из нас после этого эгоист? Смотри в мои глаза, когда я разговариваю с тобой? Стыдно? Сука! Да я за тебя…
— Ром…
— Решила, видимо, проверить
