собственно, пишу…?».
Провидец, черт бы Костеньку подрал. Мог бы это всё мне рассказать. Нет же! Решил, что красочнее суть сможет передать эпистолярным древним жанром.
«Много всего происходит, Юрьев. Это не телефонный разговор. Так вроде проще. Настрочил и отослал. Ася тяжело больна, а сын слишком маленький. Не знаю, как там дальше будет, но… Матвей нам строит дом. Придётся жить в гостях и на бобах. Я надеюсь на вас, друзья».
Поживём-увидим?
«Поживём-увидим, босс. Но мы не подведём!» — вот и всё, что я ему ответил. А теперь неспешно удаляю сообщения, вычищая наш приватный с Костей чат…
Мальчишка расплылся маленькой медузой на кровати. Он сладко спит и ничего вокруг себя не замечает. А где жена? Вращаюсь в огромной комнате, служащей нам спальней, ищу её и не могу понять.
Оля курит на балконе, сидя на полу, и выставив у себя под носом маленькую рацию, через экран которой за всем, что происходит в комнате с прищуром наблюдает.
— Привет, — прислонившись к дверному проему, ведущему на балкон, шепчу. — Холодно на камне. Поднимись.
— Ты задержался, Юрьев.
Ох, ты, чёрт! Я узнаю этот мерзкий, жёсткий тон. Жена не спрашивает. Лёля утверждает. Снова чем-то недовольна? Какая ей теперь вожжа попала под совсем не куцый хвост?
— Были дела, — плечами пожимаю, — но теперь я здесь.
— У нас маленькие гости, Юрьев, — стряхнув пепел, отворачивается в противоположную сторону, чтобы выпустить через нос и рот смертельный, сизый пар. — Тимка выбрал нас, пришёл и по-барски развалился на кровати. Ты будешь стоя спать.
Без проблем. Мне к этому не привыкать.
— Зачем ты куришь?
— Потому что хочу.
— Мы пытаемся забеременеть. Одно с другим не стыкуется. Не находишь? Полагаю, с вредными привычками стоит срочно завязать. Какие мысли, Лёль?
— А я особо не стараюсь. Мыслей нет. Ни здравых, ни шальных. Ты просто трахаешь меня, а я процессом наслаждаюсь. Ничего особенного. Нормально. Ты это умеешь, кто бы что ни говорил. Без обид! Могу поставить три звезды, а после куни ты стремительно взлетаешь на четыре. «Пятёрки» больше никогда не будет — здесь увы: слишком долгая прелюдия, на коде я стону, как рваная резина, а после сброса напряжения быстро засыпаю. Бывало лучше, Юрьев. Однако не на что пенять. Всему своё время. Наверное, общий средний возраст и начинающаяся старость женской репродуктивной системы играют против нас. Сухость замучила. Эластичность ведь уже не та.
Отлично разнесла. Мне нечего сказать, хотя, пожалуй, будет так:
— Почему? — с плеч начинаю стягивать пиджак. — Ты ужинала? — оглядываюсь, как шпион, по сторонам. — Давно?
— Конечно, — хмыкает и тяжело вздыхает. — Я не ждала тебя. Ты опоздал.
По-видимому, намечается очередной скандал. Мне кажется, напрашивалось окончание фразы:
«Как всегда»?
— Что теперь не так? — откинув в сторону пиджак, шагаю смело за порог и мягко прикрываю дверь. — Мы одни. Малыш не слышит. Можно говорить.
— Детей не будет, Юрьев.
— Почему?
— Никогда.
— Почему?
— Я не хочу.
— Сколько часов длится твоё новое желание? — зеркалю позу, согнув колени, плюхаюсь на жопу, легонько подтолкнув её.
— Осторожнее, — шипит змеёй и зыркает, прожигая взглядом мою рожу.
— Извини. Я не расслышал. Ты обозначила причину, по которой вдруг решила, что не родишь мне сына?
— Не хочу, — раздвинув ноги, Оля располагает на своих коленях как будто сильно изможденные, вытянутые руки-плети. — Дети не нужны. Нам точно не нужны. Мы их угробим. Вернее, я!
— Это твой ответ? — замечаю пачку сигарет. — Теперь зарядишь про то, что «плохая мать», потому что…
Вот же дрянь. Моя пачка, мои сигареты — всё мое. Искал сегодня, а их жена взяла. Вероятно, утром, пока я в ванной надевал штаны, а после на бегу застегивал манжеты рукавов рубашки.
— Это ответственность, Юрьев.
— Тебе не десять, Лёль. К тому же…
— Не в возрасте дело. Я принимаю препараты, от которых сознание играет в прятки…
Те медикаменты, что ей совсем не помогают?
— … более того, посещаю психотерапевта, который не наблюдает подвижек или улучшений в состоянии, — жена закусывает ребро своей ладони и пропускает кожу через зубы. — Это не лечится, Юрьев. Эту память, — внезапно бьет кулаком себе в висок, — не заткнуть. Она трындит, трындит, потом бормочет, жутко скалится, пищит и булькает, но, хоть ты сдохни, ни хрена не замолкает. Но для этого, как мне секретным образом поведали, была придумана лоботомия. Ради твоего сына я на всё готова, муж.
— Прекрати! Что произошло?
— Там, — жена назад кивает, — спит маленький ребёнок, а я…
— Могла бы рядом спать.
— Так и было, — вскинувшись, с присвистом отвечает. — Я спала, а потом внезапно захотелось покурить. Знаешь, как перед смертью? Мол, если не сейчас, то больше никогда.
— Что случилось? Он тебя толкнул? Ущипнул за грудь? Открыл глаза и в чём-то обвинил? Пиздец! Я не могу разговаривать с тобой, накидывая версий, формируя диалог. Ты или подключайся, или…
— Нашему сыну было бы десять лет сейчас, Юрьев.
— И что? — потупив взгляд, уставившись перед собой, задушенно хриплю.
— Десять лет, но ни хрена толкового у нас не вышло.
— И что? — выбираю из пачки сигарету, которую вращаю между своим большим и средним пальцем. — Какая-то бесконечная херня, которую ты никак не сложишь во что-то умное. Десять, пять, пятнадцать, двадцать, сотня и полтинник. Какая, к чёрту, разница? А?
— Тело помнит, Рома, — с тяжёлым всхлипом произносит. — У меня болит живот.
— Ни хрена оно не помнит. Что ты ела?
— Помнит, — еле двигает губами и жалобно сипит. — Я сыта по горло и это не кишечный взрыв. Боль другая!
На неё, наверное, нашло? И так всегда. Как только дело приближается к концу года… Как только наступает грёбаный ноябрь… Как только… Так мы с Олей погружаемся по маковку в провал!
— В этом году уедем, — говорю, как отрезаю. — Без разговоров. У нас есть ещё два месяца. Найдем, куда смотаться. Мир большой — вакансий много.
— Нет, — тихо, но в то же время резко отвечает.
— Да! Я не спрашиваю о твоих желаниях. Под мышку чемодан, тебя и куда-нибудь подальше. Вон из этого гадюшника.
— Ты… — она зажмуривается и словно про себя считает, — хоть слышишь, что тут говоришь? Круизы? Туристические путёвки? Будет, как обычно. Она передала письмо?
Что-что? Наверное, мне почудилось. Подходящее время прикинуться глупым валенком.
— Стефа написала очередную просьбу о помиловании? — всё одно настаивает на своём.
— Не успела.
— Не ври! — жена плюется прямо в рожу. — Я знаю, что он всё передал. Тогда, когда…
Решила наконец-то прочитать?
— Я не затарился, Юрьева. Никакой выпивки, никаких танцев на столах, никакого сна, никаких слёз, никаких драк, никаких дебильных писем. Ты меня услышала?
