Все ожидали, что эхоледомер вот-вот обнаружит кромку ледяного острова, за которой можно было бы снова почувствовать себя в большей безопасности. Но вместо этого прибор показал, что океанское дно начало как бы полого восходить, приближаясь к днищу лодки. Это означало, что глубина под килем стала угрожающе уменьшаться.
«Этого ещё не хватало!», — подумал Егор, с досадой глядя на показания эхоледомера и приказал механику сбавить обороты винта. Погасив скорость, лодка двигалась самым малым ходом, на который только была способна. Вскоре она уже едва не ползла брюхом по грунту, при этом стараясь не зацепить рубкой нависавший сверху ледяной потолок. Шли на пределе возможного, готовые в любое мгновенье застопорить «машину» и дать задний ход.
Нервы у Егора напружинились до предела. Он сидел в кресле, подавшись вперед и «пожирал» взглядом шкалы приборов. На лбу выступила испарина, во рту пересохло. Казалось, руку облобызал бы тому, кто догадался бы дать глоток холодной воды.
Какое-то время стрелки приборов как бы вообще перестали двигаться. И Егору померещилась, что лодка застыла на одном месте, оказавшись в дрейфе. Однако датчики лага всё же выдавали существование слабого движения вперёд. Это если и не успокаивало, то хотя бы давало надежду, что не всё ещё потеряно.
— Прямо по курсу над рубкой чисто! — как из потустороннего мира послышался, наконец, голос акустика Пети Хуторнова. Но в отсеке какое-то время ещё продолжала сохраняться гробовая тишина, будто никто не верил, что из этой ледяной западни когда-нибудь удастся выбраться.
— Чистая вода! — ещё раз громко повторил Хуторнов, словно из опасения, что его не все расслышали, или неправильно поняли.
Только после напоминания отсечный народ зашевелился, задвигался, как бы постепенно оттаивая и приходя в себя. Хуторнову, наконец, поверили, что в его словах нет обмана или розыгрыша, и что все они действительно освободились от ледяной ловушки, в которую едва не угодили всем скопом.
Вслед за командой этому поверил и сам командир, которому по должности полагалось в таких случаях сомневаться больше других, — но не ранее, чем лодка удалилась от острова на приличное расстояние и снова подвсплыла на рабочую глубину. Теперь для неё и покрывавшая океан ледяная шапка стала не такой страшной, поскольку под ней всегда можно было сманеврировать по глубине и по курсу.
Где-то с полчаса Непрядов оставался ещё в центральном посту. Лодка шла изначально заданным курсом и с расчётной скоростью. Никаких препятствий больше не возникало на её пути. Эхоледомер вычерчивал привычные глазу ломаные очертания нижней подкладки ледяного поля.
«Пожалуй, теперь можно чуток доспать», — расслабленно подумал Непрядов, с трудом подавляя зевоту. До утренней побудки оставалось чуть больше часа, которая была бы на берегу. Но какой уж под водой режим, когда спать приходилось урывками, сообразуясь с обстановкой.
Собираясь покинуть отсек, командир сделал соответствующую запись в вахтенном журнале. Он с трудом поднялся с кресла, повел плечами, слегка разминаясь и кивнул Обрезкову, мол, остаешься за меня.
Кузьма так же понимающе кивнул, тотчас изобразив на лице должное начальственное выражение и решимость править вахтой твёрдой рукой.
Жажда все ещё продолжала донимать, и потому Егор, проходя по коридору, заглянул в кают-компанию. Раздвинув дверные створки, он шагнул под округлый свод просторного помещения, где царил таинственный полумрак. Светилось лишь настенное панно, на котором в лёгкой утренней дымке изображалась гора Ай-Петри. Лодка шла так незаметно и плавно, что на стеллажах даже не дребезжала посуда. Всё здесь как обычно: обеденный стол покрыт белоснежной скатертью, кресла в чехлах. Подумалось, так же вот ночью бывает в каком-нибудь ресторане, когда посетители давно разошлись. Сделав свою работу, отправился по домам и весь обслуживающий персонал. И только ночной сторож, томимый жаждой, бродит по пустому залу в поисках какой-нибудь «минералки». «Возможно, это какой-то одинокий старик… и тоже в прошлом военмор с подлодки», — тоскливо подумал Егор, примеряя себя на его месте. Достав из холодильника бутылку «Боржоми», откупорил её и принялся жадно пить.
Вскоре в кают-компанию вошел Колбенев. Взяв пустой стакан, Вадим наполнил его из початой Егором бутылки. Непрядов допил свой стакан и потянулся за новой бутылкой.
— Хороша водичка, — похвалил Колбенев, смакуя «минералку» мелкими глоточками. В ответ Егор скривил губы, мол, вода как вода и что её особенно хвалить, это ведь не «Цинандали».
— Лихая выдалась ночка, — продолжал Колбенев, разворачивая к Егору кресло и усаживаясь в него. Непрядов же продолжал держаться на ногах, вальяжно облокачиваясь на буфетную стойку.
— Нам бы теперь хорошую полынью найти, как только придём в точку всплытия, — попытался Вадим угадать тяготившие командира мысли. — Хорошо бы теперь и световой день застать. А то ведь он такой короткий, что можно и не подгадать в подходящий промежуток.
— Ничего, подгадаем, — пообещал командир. — Во всяком случае, должны сделать всё, что только сможем. Главное теперь, чтобы лётчики дождались нас живыми, да по возможности невредимыми.
— Ну, будем надеяться, что они живы.
— А с полыньёй, думаю, как-нибудь вывернемся. По данным воздушной разведки, в том районе разводья должны быть. Надо только поискать.
— Что ж делать, поищем. Но это же опять будет упущенное время.
— Ясное дело, — согласился командир. — Только мы всё же кое-что сэкономили, когда поднырнули под остров, а не пошли в обход.
Дружки приумолкли. Пить уже не хотелось, да и сон пропал. Близилось время завтрака, а там снова надо было заступать на вахту.
— Я вот о чём подумал, — заговорил Колбенев, прерывая молчание. — Ведь о чьём-то спасении можно говорить и как о собственном сохранении — в масштабах вселенских, если хочешь. Поскольку необходимо преодоление не только какой-то видимой преграды, но и самих себя, незримого обледенения, инертности собственной души. Я говорю о способности воспринимать чужую беду как собственную…
— Как ты любишь всё усложнять, запутывать, — Егор с усмешкой посмотрел на дружка. — Я вот вижу перед собой конкретную цель и отметаю всё лишнее, чтобы спасти конкретную человеческую жизнь, так сказать, в её априори.
— Кто спорит? Так и есть, — Вадим невесело вздохнул. — Но мне же хочется душу излить, а может просто поплакаться в жилетку. Только вот кому, если не тебе, или вот Кузьме, разве что… А подумалось, как ни странно, вот о чём… — Вадим вопрошающе глянул на Непрядова. — Не кажется ли тебе, что наша лодка только что оказалась в таком же положении, как вся страна? Шла себе прямёхонько намеченным курсом и вдруг — на тебе, сплошная стена — и нет дальше хода…
