В конце концов дошло до разрыва. Как-то Эмили пригласила в гости пастора с женой и еще другого пастора, тоже с женой: он в это время гостил у нашего. Я обещал унести Веселого Роджера куда-нибудь подальше, чтобы его не услышали… Сама Эмили ни за что не соглашалась даже притронуться к клетке. Я твердо был намерен выполнить свое обещание — мне вовсе не хотелось, чтобы пастор услышал у меня в доме грязные слова. Но, представляешь, забыл… Эмили так заморочила мне голову чистыми воротничками и этим «вчерась», что попугай у меня совершенно вылетел из головы. И вот, когда пастор номер один принялся читать молитву перед трапезой, Веселый Роджер, который остался на веранде за окном столовой, заголосил. Во двор как назло забрел индюк, а Веселый Роджер всегда распалялся при виде индюка. На этот раз он превзошел сам себя… Я вижу, ты улыбаешься, Энн, да я и сам не раз посмеивался, вспоминая, как он поливал индюка. Но в тот момент мне было почти так же стыдно перед гостями, как и Эмили. Я выскочил, схватил клетку и унес попугая в сарай. Не могу сказать, чтобы у меня за обедом было хорошее настроение — я видел по лицу Эмили, что это нам с попугаем даром не пройдет. Когда гости ушли, я отправился на выгон за коровами и по дороге думал, как наладить отношения с Эмили. Мне даже жалко ее стало, я понял, что не старался хоть немного угодить жене, да и пастор небось подумал, будто всем этим ругательствам Веселый Роджер научился от меня. Короче, я решил, что от попугая придется избавиться, и, пригнав домой коров, пошел сообщить Эмили о своем решении. Но Эмили я дома не нашел, а вместо нее на столе лежало письмо — ну как это всегда бывает в книжках. Эмили писала, что мне придется выбирать между ней и попугаем: она, дескать, возвращается в свой дом и будет там жить, пока я не приду и не скажу ей, что избавился от попугая.
Ну, Энн, и разозлился же я, скажу тебе. «Ну и сиди там до второго пришествия, — сказал я себе, — а меня с повинной не дождешься». Я уложил в сундуки ее вещи и отправил их ей домой. Разговору у нас в деревне было — ужас! В Скоттсфорде сплетников хватает — не меньше, чем в Эвонли. Настроение у меня все время было препаршивое, и наконец я решил, что оттуда надо уехать, а то покоя мне не будет. Я собрался переселиться на ваш остров. Когда я приезжал сюда мальчиком, мне здесь очень понравилось. Но Эмили говорила, что не хочет жить в таком месте, где нельзя вечером выйти погулять — того и гляди, свалишься с обрыва в море. А я, опять назло ей, переехал сюда. Вот, собственно, и все.
Все это время от Эмили не было ни слуху ни духу, и вдруг вчера вечером я возвращаюсь домой, и — нате! — она моет пол, на столе стоит готовый обед, первый приличный обед, что я съел с тех пор, как с ней расстался. Поешь, говорит, потом поговорим. Из чего я понял, что она для себя тоже сделала кое-какие выводы. Ну вот, она приехала и будет теперь здесь жить… тем более что Веселого Роджера уже нет, а остров оказался гораздо больше, чем она себе представляла… Вон они едут, Эмили и миссис Линд. Нет, не уходи. Оставайся, тебе надо познакомиться с Эмили. Ты ей очень понравилась… Она меня спрашивала, кто эта красивая девушка с рыжими волосами, которая живет в соседнем доме.
Миссис Гаррисон радостно приветствовала Энн и уговорила ее остаться к чаю.
— Джеймс мне много про вас рассказывал: как вы хорошо к нему относились, пекли ему кексы и вообще помогали, — сказала она. — Я хочу поскорее познакомиться со всеми нашими соседями. Миссис Линд замечательная женщина, правда? Она так дружески ко мне отнеслась.
Когда Энн вечером собралась домой, миссис Гаррисон вызвалась ее проводить.
— Джеймс, наверное, рассказал вам про нас? — доверительно спросила она.
— Да.
— Тогда я не буду повторяться. Джеймс справедливый человек и неправды говорить не станет. Должна признать, что немалая часть вины лежит и на мне. Не успела я пробыть дома и часа, как пожалела о своем скоропалительном решении. Но пойти на попятный мне гордость не позволила. Теперь я понимаю, что слишком много от него требовала. А уж придираться к ошибкам в его речи было просто глупо. Какая разница, делает муж ошибки или нет, главное, чтобы он обеспечивал жену да не лазал по полкам и не подсчитывал, сколько сахару она извела за неделю. Сейчас я верю, что мы будем жить мирно и счастливо. Хотела бы я знать, кто этот Наблюдатель. Мне хочется сказать ему огромное спасибо.
Энн не выдала тайну Наблюдателя, и миссис Гаррисон так и не узнала, что Энн передала автору заметки ее благодарность. Все-таки поразительно, думала Энн, какие серьезные последствия имела одна пустяковая заметка. Она примирила поссорившихся мужа с женой и создала человеку репутацию пророка.
Дома Энн застала миссис Рэйчел. Она сидела с Мариллой нa кухне и рассказывала ей историю Гаррисонов.
— Ну и как тебе понравилась миссис Гаррисон? — спросила она Энн.
— Очень понравилась. Славная женщина.
— Вот и я то же самое говорю. Я тут убеждала Мариллу ради нее забыть про недостатки мистера Гаррисона и постараться, чтобы ей здесь было хорошо. Ну ладно, мне пора домой. Томас, наверное, уже заждался. С тех пор как приехала Элиза, я стала чаще уходить из дому. Ему как будто последнее время лучше, но все-таки я не люблю оставлять его надолго. Говорят, Джильберт Блайт не будет учительствовать в будущем году, а осенью намерен поступить в университет.
Миссис Рэйчел бросила на Энн внимательный взгляд, но та в этот момент склонилась над Дэви, который уснул на диване, и любознательная соседка ничего не смогла прочитать у нее на лице. Энн взяла Дэви на руки и понесла наверх, прижав свою щеку к кудрявой головке мальчика. Когда она поднималась по лестнице, Дэви обнял Энн за шею и поцеловал липкими от варенья губами:
— Ты такая хорошая, Энн. Милти Боултер сегодня написал на грифельной доске стишок и показал его Дженни Слоун:
Губы как розы, глаза как фиалки,Нету другой такой милой и сладкой.
И я тоже о тебе так думаю, Энн…
Глава двадцать третья ЗА ПОВОРОТОМ ДОРОГИ
Томас Линд ушел из жизни так же тихо и незаметно, как жил. Его жена нежно и неустанно ухаживала за больным. Если, еще совершенно здоровым, Томас иногда раздражал ее своей медлительностью и кротостью и порой слышал от нее резкое слово, с больным мужем она разговаривала только тихим ласковым голосом, умело и нежно прикасалась к нему и безропотно просиживала у его постели бессонные ночи.
