работу, но ничего подходящего не находилось, и она забросила поиски. Можно, конечно, было пойти уборщицей в госпиталь, но это было бы слишком. Рон бы расстроился, если бы узнал, что Мирей так бедствует. Ей так бы хотелось работать офис-менеджером в одном из университетских департаментов, сделаться там незаменимой, чтобы завкафедрой не мог без неё обойтись. Нет, никуда не брали. Её резюме было просто несерьёзным. Её знание французского оказалось никому ненужным. Ну, и ладно! Зачем ей было работать, на скромную жизнь им хватало пенсии. Дом был выплачен сразу. На лето Давид ездил к бабушке с дедушкой.
Подумать только! Со дня смерти Рона прошло уже почти тридцать лет. Куда делись эти годы? Мирей их и не заметила. Какая-то пустая жизнь, мало чем заполненная. Она всегда с энтузиазмом бралась за новые дела: то организовывала французский клуб, то стала одной из самых активных членов синагогальной общины, дважды организовывала поездки в Калифорнию, они вино там дегустировали. Потом Мирей возила подруг во Францию. Она заседала во всевозможных родительских комитетах, была членом совета краеведческого музея… читательского клуба при городской библиотеке. Проходило какое-то время и Мирей к своей бурной деятельности остывала. Ей даже было не всегда понятно, что её в новом проекте так уж могло заинтересовать. Люди, с которыми они заседала, вдруг начинали казаться ей дураками и дурами. Её бесили их идиотские замечания, их неспособность её слушаться и принимать её идеи. Провинциалки несчастные, да что они понимали!
У неё рос сын, которого она старалась воспитывать в атмосфере полного доверия и свободы. Если она спрашивала у Давида, все ли он сделал уроки, и он отвечал ей, что все, Мирей удовлетворялась и они вместе смотрели телевизор. Потом, когда из школы приходил плохой «репорт», Мирей уличала сына во лжи, орала, бросалась в него разными предметами, но Давид год от года становился всё наглее. В синагогу с ней ходить он категорически отказался. Ну, это-то понятно, она и сама в его возрасте не желала слушаться бабушку с дедушкой. «А ты знаешь, что ты сам еврей? Так ведь. Я же еврейка, а ты – мой сын. Просто уж, так получилось». В голосе у Мирей звучал сарказм, она прекрасно понимала, что Давид злится, и вовсе не считает себя евреем. В такие моменты ей хотелось сделать сыну неприятно. Синагога – это было единственное место, куда Мирей ходила. Там был её клуб и как выяснилось «её» люди. Заставить себя поверить в бога она так и не смогла, но своих взглядов не афишировала. В синагоге её принимали, больше ходить ей было некуда.
Когда Давиду было 18 лет, Мирей позвонили из полиции: приходите, мол, забирайте вашего сына. У него нашли наркотики. В полиции ей объяснили, что это пока его первый привод, он наркотики хранил, но если будет замечен в распространении, его посадят. Она должна лучше следить за сыном. Мирей хотела было разораться, что она сама знает, как ей воспитывать сына, но полицейский участок, полный суровых белых плотных полицейских, для которых её сын был просто ещё одним «чёрным ублюдком, от которых одни неприятности», ни к каким хамским выпадам не располагал. Здесь хамить не следовало. Это ясно. Мирей расписалась на какой-то бумаге, и Давид уехал с ней домой. Скоро стало понятно, что справиться с ним она не может. Слишком поздно. Давид бросил школу, нигде учиться не собирался, валялся в своей комнате или сидел часами за компьютером, иногда он надолго пропадал и Мирей понятия не имела, где его искать. Он перестал за собой следить, не мылся, не расчёсывал волосы, от него пахло потом и марихуаной. Потом он снова попал в полицию. Мирей объяснили, что она сына скоро потеряет, потому что он колется, и если ему не помочь, он просто умрёт от передоза в каком-нибудь заброшенном доме, где его долго не найдут. Мирей бросилась за советом к ребе. Тот обещал помочь. В результате Давида удалось отправить в реабилитационный центр на Аляску. Он не хотел ехать, даже плакал, просил мать его простить, оставить дома, потому что он «больше не будет». Мирей спокойно объяснила, что им помогает ребе, которому через знакомых с колоссальным трудом удалось уговорить шерифа не отдавать его под суд, что его просто пожалели, что кроме того ей пришлось звонить бывшим сослуживцам отца в Форт-Райли, чтобы они помогли. В память об отце они тоже вмешались. Короче, ему надо выбирать: или тюрьма и полностью покалеченная жизнь, или центр на Аляске, который даст ему шанс. Давид сначала ругался и оскорблял мать, потом плакал у неё на коленях и всхлипывал.
На Аляске Давид пробыл три года. Работал на лесопилке, ходил на путины. Мирей звонила в Центр и ей сказали, что с Давидом всё в порядке, что он сам теперь инструктор. В Манхеттен сын вернулся не один. С ним была толстенькая белокурая простушка на пятом месяце беременности. Здорово: сын выбрал белую девушку, пусть и толстушку. Странная пара, особенно для расистского Канзаса. Девицу, получалось, устроил даже чёрный парень, иначе не было бы никакого. Хотя, что это такое ей в голову пришло? Да, так бывает, но разве это имеет отношение к её Давиду? Да, он чёрный, но красивый чёрный. Мирей даже сама не заметила, что по её логике красивыми можно было считать только белых, а чёрные – некрасивые. А её Рон был красивым? Ей нравился, но, наверное, не красотой, а чем-то другим. Есть ли это другое в Давиде? В этом Мирей не была уверена. Сколько она не просила сына возобновить учёбу, он так никуда учиться не пошёл. Стал работать на совсем уж плохой работе: садовником-озеленителем на кампусе университета. Мирей чувствовала, что для него эта работа временна, а потом он найдёт себе что-то другое, но в этом же роде. Ребята снимали крохотную студию и было непонятно, как это они собираются там жить с ребёнком. Родилась девочка, которую назвали странным именем Сандрин. Это Мирей настояла: назвать ребёнка в честь своей матери. Пусть хоть так запомнится. Давид не возражал, ему, видимо, было всё равно, а жене имя Сандрин казалось экзотичным, французским.
Времени с внучкой Мирей проводила совсем немного. Её не приглашали, не просили помогать. Да и ей самой возиться с малышкой казалось мало интересным. Она давала невестке ценные указания, которые та игнорировала. Мирей жаловалась сыну, что к ней не прислушиваются, что у них дома грязно, что ребёнку надо готовить, а не покупать готовую
