говорил о французском языке и его особенностях, например, о том, что французский очень быстрый, экспрессивный по звучанию язык и тем, кто его слышит, даже может показаться, что люди ругаются, выглядят агрессивными, хотя это ошибочное мнение. Надо было устроить демонстрацию: Мирей разговаривала с профессором о совершенных пустяках, но оба свою речь специально аффектировали и получался забавный театр: они как бы наступали друг на друга, жестикулировали, речь их делалась громкой, тон на конце фраз повышался и сплошной речевой поток казался непонимающим американцам слишком экспансивным. Мирей вошла в роль, на неё все непонимающе смотрели, ещё бы она – «носитель языка», а они… А они канзасские идиоты. Вот она на их языке прекрасно разговаривает, а они на её – нет. К сожалению, спектакль состоялся только один раз, а потом надо было просто сидеть и слушать. Слушать Мирей не умела, отвлекалась, вертелась, оглядывалась по сторонам. Русская записывала лекции, почти не отрываясь от тетради. «Зачем вы всё пишете?» – Мирей искренне не понимала чужого рвения. «Мне так удобно, я привыкла. На экзамене пригодится», – спокойно отвечала русская. «Я не буду сдавать никаких экзаменов. Я лучше напишу работу», – думала Мирей. Однако с работой профессор её быстро охладил:
– Мирей, конечно, вы можете писать работу. Прекрасная идея, но надо сначала сформулировать тему. Какая ваша конкретная тема?
– Я же вам говорю: французские писатели-евреи.
– Нет, Мирей, это не тема.
– Почему? Я буду писать о Тристане Тцара, Йонеско, Ромене Гари, Марселе Прусте, Модиано, Коэне…
– Постойте, Мирей, эти писатели принадлежат к разным исторических периодам.
– Ну и что?
– Ну, так не принято. А потом все они были французскими писателями еврейского происхождения, но это ничего не меняет…
– Нет, меняет.
– Что вы имеете в виду? Какая, например, связь, между Прустом и Коэном? Мирей, я не против, чтобы вы писали работу, только надо сузить тему, выявить что-то общее, что подтвердит ваш тезис. Нужен тезис…
– Ну вы же можете мне что-нибудь предложить.
– Нет, Мирей, не могу. Я очень далёк от еврейской темы. И потом, вы сами должны представить комитету сферу ваших интересов.
Профессор Мирей тоже сильно раздражал. Что он к ней пристал? Что ему надо? Какой-такой тезис? Как всё это искусственно.
На занятиях по педагогике и методике было ещё хуже. Там Мирей просто отключалась. Под монотонный голос преподавателя её глаза норовили закрыться, и Мирей воспринимала лекцию через сонную призму полузабытья, как тут говорили «дневных снов». К марту русская вдруг объявила, что она не пойдёт на второй год, станет сдавать экзамены в начале июня. Мирей понимала, что это невозможно. Поднять всю литературу со средневековой до современной… одной, без лекций? Какая самонадеянность! Оказывается, педагогику русской уже перезачли, она приготовила какое-то портфолио. В июле по приезде из Джорджии Мирей с удивлением узнала, что русская всё сдала и они с мужем уехали в другой штат. Перед ней вставал новый учебный год: опять скучные лекции, подготовка к экзаменам, чтение десятков неинтересных книг, над которыми она засыпала. Из-за упрямства кафедры работу написать не удастся. Никто не хотел входить в её положение, продолжали приставать с «тезисом», который она, якобы, не формулировала. Аспирантура стала казаться Мирей никчёмной и неинтересной. Жизнь такая короткая, не стоит заниматься тем, что не нужно, не обязательно, не стоит себя заставлять. Ради чего получать этот дурацкий Мастер? Ей что нужно больше денег, чем у неё есть? Нет, она довольствуется теперь малым. Студенты, как правило, неспособны и ленивы, стоит ли ради них делать такие серьезные усилия? Мирей написала имейл зав. кафедрой, что у неё изменились планы и она из программы уходит. Ей вежливо ответили, что сожалеют. Как же, сожалеют они! Кто поверит?
Всё это было уже 15 лет назад. Мирей и не вспоминала об университете. Здоровье её в последнее время пошатнулось. Она превратилась почти в старуху. Небольшого роста, пожилая тётка, неухоженная, в вечных бежевых брюках и свободных блузах, в туфлях на низком каблуке. Кроссовки Мирей не носила, считая их слишком для себя «американскими». Седые прилизанные волосы, стриженные слишком коротко и открывающие розовую кожу черепа. Мирей никогда не была женственной, стесняясь по моде новоявленных феминисток, своей женской сути, отказываясь подчёркивать свою и так скромную привлекательность, не считая её важной, но теперь она стала и вовсе асексуальной. Её часто стал мучать начинающийся артрит, правое колено болело и опухало. Тогда Мирей ходила с палкой. Палка и хромота ей нравились, на неё смотрели. Она долго усаживалась в машину, убирала палку и осторожно двумя руками втягивала в кабину ногу. Мальчик-упаковщик из магазина укладывал ей в багажник продукты. Мирей играла в больную старуху и громко жаловалась всем на боли. Потом палка ей надоедала и она переставала носиться с коленом, тем более, что болело оно отнюдь не всегда. По случаю она купила в секонд-хенде складывающиеся «ходилки», раму на колесиках, для совсем уж немощных. Дома она изредка репетировала передвижение с «ходилками»: вот она их отодвигает и делает шаг вперед, снова везет… Ах, бедная Мирей, что с ней стало! Как она сдала! Вот что все будут говорить. Впрочем, в синагоге, когда её спрашивали, как дела, Мирей неизменно бодро отвечала «Ок», ожидая, что люди всё-таки зададут ей новые вопросы, и вот тогда она станет подробно о себе рассказывать, поочередно то хорохорясь, то вздыхая. Спрашивали редко.
Мирей поела вчерашней овощной пиццы и решила, что сегодня в синагогу она обязательно пойдет. Но для этого надо приготовить что-нибудь вкусное: все принесут еду. Готовить Мирей было лень, но она собралась и пожарила грибы с овощами. В синагоге всё было как обычно. Каждый раз Мирей упрямо надевала на голову кипу, в руках у неё был чёрный молитвенник, маленькие тексты на иврите и на английском. Ребе долго говорил, люди повторяли его слова, иногда все вставали. Мирей не особенно следила за происходящим, ей было важно, как потом они все пройдут в зал и поговорят за едой со сладким красным вином. Сначала она вставала вместе со всеми и её громкий резкий голос был всем слышен, потом она пропустила строчки, потом в нужный момент не встала. Люди видели, что её голова откинулась на спинку стула, рот немного приоткрылся, Мирей посапывала. Сон её был глубок и спокоен. Он наступал как приступ непреодолимой сонливости во время бодрствования. На неё старались не смотреть, хотя в последнее время это с ней случалось на каждой службе. Конечно, Мирей было легко разбудить, но люди этого не делали, не желая
