отставал и тоже жаловался маме. Саша с Майей были погодками, и боролись за мамину любовь и внимание. В этой борьбе Майя брату проигрывала. Сколько она себя помнила, мама никогда не брала её сторону, в лучшем случае она кричала им, чтобы оставили её в покое, разбирались сами и не дергали её по пустякам. Мамин тон был таким нетерпеливым, раздражённым, на лице её появлялось страдальческое выражение. Майя помнила, что мамин тон был точно таким же, каким она, наверное, говорила с учениками, типичный, принятый в те времена тон советской учительницы: «Быстро замолчали… оба, сейчас же прекратили… немедленно перестали…» Эдакий совершенный вид без местоимения «вы», грамматически неправильный, употребляющийся только учителями. Было ещё дурацкое «мы»: «Мы сегодня будем уроки делать, или нет? Может быть мы наконец постелим, застелим…» Тогда Майе все эти школьные учительские обороты слух не резали, но сейчас мамины «неправильности» звучали в её голове.
Когда мама, уйдя из спецшколы, стала работать в обычной, к ним на работу поступил новый учитель литературы, москвич, Александр Александрович, немедленно названный Сан Санычем. Молодой человек, приятной наружности, интеллигент и сноб. Как уж его занесло в Минск, Майя не знала, но то ли от симпатии к маме, как к родственной душе, то ли просто от одиночества, Сан Саныч стал приходить к ним домой практически каждый день. Тогда Майе ничего такого в голову не приходило, но сейчас она не исключала, что между матерью и Сан Санычем был роман. Мог ли москвич что-то к матери испытывать? Майя помнила её тогдашнюю: нестарая дородная женщина со скверной фигурой, но красивым правильным лицом. Хотя… Может, и не было ничего. Мама когда-то училась во Львове, где преподавали ссыльные филологи из столиц, ни в Москве, ни в Ленинграде им жить не позволялось. Всю свою эрудицию, высочайший научный потенциал, тоску по любимому делу, эти уже немолодые люди излили на молодых львовских студентов. Мама слушала все лекции взахлёб и не могла насладиться: никаких советских классово-близких писателей и поэтов. Говорили о писателях, которых и быть не могло в школьной программе. Мама напиталась знаниями, которые ей было некуда применить. Дискутировать мэтры её, правда, не научили. Слушать мнения студентов они все считали ниже своего достоинства, им хотелось говорить и слушать самих себя. А тут Сан Саныч… Он тоже мог говорить часами. И мама опять сидела на лекции, пожирая глазами литературного гуру. Майя помнила, что они приходили с работы, мама ставила чайник, пили на кухне чай и за столом происходило таинство беседы, которую направлял Сан Саныч. Они оба выписывали толстые литературные журналы и обсуждали прочитанное. Рядом с ними с важным видом сидел Саша и ему со временем тоже разрешалось что-нибудь сказать. Ну да, Саша ещё школьником читал «мамины» романы из журналов и принимал участие в обсуждении. Вряд ли на равных, но его выслушивали. Майя тоже там сидела, хотя и молча. Ей казалось, что уровень дискуссии настолько высок, что любое её слово всех только позабавит, она покажется дурочкой, маме будет за неё стыдно. Ну да, что ещё от неё ждать? Вот она скажет что-нибудь не то, и Сашка победоносно посмотрит на мать: «Вот, видишь, мам, я был прав. Посмотри на нашу корову, что она там мычит». Конечно, он так и скажет. Поскольку Майя быстро развилась и стала высокой нескладной девочкой, брат всегда довольно зло подшучивал над её телом: «корова» – это ещё было самое мягкое.
В старших классах, когда уже было решено, что Саша будет поступать в университет на факультет журналистики, мама разговаривала с ним на равных о литературе, брат был взрослым, понимающим, серьёзным человеком, гуманитарием, как она сама и Сан Саныч. У Майи вырабатывалась уверенность, что ни Саше, ни маме с ней неинтересно, вертится рядом и пусть, лишь бы не встревала. Посиделки с Сан Санычем за чаем заканчивались зачастую плохо: папа возвращался с работы, голодный, усталый, но еды в доме не было никакой. Папа злился, кричал на маму, она обижалась, что он её не понимает и никогда не понимал. Кухня, уборка, дети, проза жизни – всё это было так далеко от маминых культурных запросов. Папа, с её точки зрения, хочет сделать из неё служанку, запереть на кухне. Как бы не так! Папа был технарь, он ничего не понимал в высоких материях, и его в кружок джентльменов духа не принимали. Тогда Майя тоже так считала: мама права, права и ещё раз права. Родителям вместе плохо, маме нужен был бы другой муж, такой как Сан Саныч, и вообще мама – бедная, с папой несчастлива. Почему-то тогда ей никогда и в голову не пришло, что и папа был несчастлив, и в явном их разобщении мама тоже была виновата, может быть, даже больше папы.
На следующее утро Майе позвонили из рецепции с «побудкой». Ну правильно, ей пора было ехать в аэропорт. Конец отпуску. Добираться до Орли было не так уж удобно: метро до Северного вокзала, а там можно поездом, а можно автобусом, специальным экспрессом. Майя совсем уж было решила, что ей придётся ехать в аэропорт одной, но вчера поздним вечером позвонила подруга и сказала, что проводит её. Ну что ж, хорошо. Майя плотно поела, в последний раз воспользовавшись бесплатным завтраком. Вышла на крыльцо и вскоре к выходу подъехал знакомый белый Ситроен. В машине они с подругой о чем-то оживленно болтали, и Майя чувствовала, что этих десяти дней бок о бок им вполне хватило, пора возвращаться каждой к своей обыденной жизни, где их ничто не связывало. Орли: стеклянный купол, почти бесшумные эскалаторы, бегущие дорожки, много чёрных лиц. Майя сдала свою довольно тяжёлую сумку, попрощалась с подругой и прошла к своему выходу: Париж – Лос-Анджелес. До посадки ещё было время и Майя вошла в маленький «дьюти-фри». Купить ли что-нибудь детям? Майки, брелки, бесчисленные Эйфелевы башни… Какая-то чепуха, причём дорогая. «Нет, не буду ничего покупать. Ни к чему. Или неудобно вот так с пустыми руками приехать?» Майе всегда решения давались трудно. В результате она ничего не купила. Потом лёгкая суета в салоне, Майя достала свой небольшой ноутбук в надежде записать впечатления от Парижа, но когда они взлетели, впечатления странным образом как-то отошли на задний план, ей хотелось думать о своей жизни, в которой её ждали проблемы. Поездка отдалила их решение, и теперь Майя оказалась со своими неприятностями лицом к лицу. Майя решила сосредоточиться на неприятном факте своей безработицы. Часть
