выплаты в связи со своим сокращением она потратила, но какие-то деньги оставались, немного, настолько немного, что работу следовало начать искать немедленно.
Думать о близко расположенных к дому компаниях, где нужны были услуги «тестера» программ, у Майи не получалось. Мысль, что придётся посылать свои резюме и ходить на интервью, казалась ей тоже невыносимой. Она снова стала вспоминать прошлое. Нахлынувшие воспоминания были так явственны, как будто всё происходило вчера.
Майин папа, еврей из небольшого украинского городка, бывшего местечка, был воспитан в довольно строгих еврейских традициях. Впрочем, это уже были времена, когда традиции начали размываться. Дедушка Ровинский смог стать директором небольшого местного завода. Он нигде не учился, стал выдвиженцем, тогда это было возможно. Выдвинули на должность, потому что работал хорошо и лучше всех соображал. Еврейские традиции их семьи можно было считать пошатнувшимися, хотя бы потому, что дед ушёл из семьи, оставил бабушку, что считалось дикостью: чтобы еврей такое сделал! Отец рассказывал о своей семье довольно скупо, но Майя помнила, что в уходе из семьи отца он всегда винил мать. Бабушка Ровинская была взбалмошной сварливой и неумной тёткой. Она разговаривала плаксивым тоном, беспрестанно жаловалась на жизнь и всех проклинала, театрально, со стонами и стенаниями. Мерзкое, как Майя представляла себе, зрелище. Папа дома не задержался и сразу после окончания школы уехал, поступил учиться на инженера и больше к матери не вернулся. В какой-то степени жена напоминала ему мать: тоже жаловалась, кричала, плакала, обвиняла… Мамы в доме было много, а папы совсем минимально. Он старался ни во что не вмешиваться, молчал, читал газету и проводил время только с Таней. Младшая дочка была «его». Поздний ребёнок, она его умиляла. Папа брал её на прогулки, катался с ней на лыжах и велосипеде. Таня росла без наклонностей: уж гуманитарием она точно не была, и сестрой по духу маме не стала. Хотелось бы папе видеть в дочке технаря, но Таня никакого интереса к математике тоже не испытывала. Родители её лелеяли, баловали и, как водится, прощали то, что старшим детям ни за что не простили бы.
Сейчас Майя и сама не знала, зачем она пошла в старших классах в математическую школу. Не хотела учиться в одной школе с Сашей, решила заявить о своих особых, непонятных гуманитариям, интересах, или просто пошла туда вслед за подругами? Мама, кстати, новую школу одобряла: лучше быть инженером, чем работать в школе. Школа – главное пугало в жизни!
Училась Майя хорошо, но как ей сейчас вдруг стало ясно, была неприятным подростком: ссорилась с учителями, дурила, старалась, чтобы за ней осталось последнее слово, принципиально не принимала участия в линейках и речёвках, которые казались ей воплощением советского идеологического ханжества и конформизма. Своим бойкотом школьных мероприятий Майя гордилась, считая себя бунтаркой. Учителей не уважала, не желая понимать их положения. Они все, за редким исключением, считались в их семье «идиотами», и даже если не совсем идиотами, то уж точно костными ретроградами, которые ещё противнее «чистых» идиотов.
В результате ни на какого инженера, про которого шла речь, когда Майя переходила в математическую школу, она учиться не пошла. Как-то совершенно не тянуло, тем более, что папа, главный конструктор большого завода, примером для подражания никогда не был. Одно время в воздухе витала идея московского физтеха, но всем было ясно, что Майя там не потянет. Молчаливое присутствие при беседах корифеев наложили на Майю отпечаток: только что-то гуманитарное, лучше всего филология. Но филология означала самое страшное: школу, и этого надо было во что бы то ни стало избежать. Они с мамой и Александром Александровичем выбрали самую странную и нелепую специальность на свете: классическое отделение филфака, латынь и греческий. У мамы во Львове был когда-то замечательный преподаватель и вот… Как это романтично, удивительно, необычно, даже шикарно. Латынь – это вам не что-нибудь. Это высоко. Потом обсуждалось, где работать; но что значит «где?», можно преподавать на юрфаках, в медицинском, или работать в библиотеке. Проблемы они тут не видели, наоборот. Специальность редкая, оторвут с руками и ногами.
Майя пробовала поступить в ленинградский университет, кто-то ей говорил, что он лучше московского. Не получилось, она провалилась по истории. Опять готовилась, жила даже два года в Питере, но опять не вышло. И вот тогда Александр Александрович придумал гениальный план: поступим в Москве через рабфак. Была тогда такая субстанция, для рабочей молодежи. Папа пристроил Майю приёмщицей в мастерскую по ремонту холодильников, чтобы работала, но не перетруждалась. Со справкой о рабочем стаже Майя приехала в Москву, поучилась на рабфаке при университете, где ей очень понравилось. В конце обучения сдала экзамены по английскому, истории, литературе, написала сочинение, и была зачислена уже без экзаменов на «классику», не такое уж на филфаке популярное отделение.
В университете у Майи было всё отлично. Жила в общежитии на Вернадского, подружилась с девочками. Учиться было приятно, но трудно. Майя погрузилась в склонения и спряжения, герундии и ablativus absolutus. Начались переводы из латинских классиков, Майя долго и безрезультатно корпела над отрывками из военного трактата Геродота:
…castellisque compluribus eorum expugnatis. Missis ad eum undique legatisdes. Obsidibusque datis. Pace facta. Constituit cohortes duas in Nantuativus. …и многие крепости были взяты… и туда были посланы депутаты… и заложники были взяты… или отданы? Мир установлен… и две когорты были посланы к Нантуатам. А может нельзя сказать «депутаты», это слишком буквально. И кто такие эти Нантуаты? Историю античного мира тоже читали, но Майя всё равно была страшно в себе не уверена, ей всё время казалось, что она перевела неправильно, что другие ребята лучше её. Это ещё была её родная латынь, а греческий – это вообще было что-то невообразимое. Майя сразу решила, что с греческим у неё ничего не выйдет, лишь бы сдать, лишь бы не отчислили. Не выгоняли, но училась она средне.
Времени на личную жизнь почти не оставалось, и всё-таки, познакомившись с каким-то зрелым дядькой в гостях у подруги, Майя сразу на всё согласилась. Тело её бунтовало, требовало любви, мужчины были тайной, в которую очень хотелось проникнуть. В голове у Майи была полная мешанина: русская литература 20 века, Бунин, Набоков накладывались на мамины запреты и опасения. Майя, считавшая себя бунтаркой, слушаться не желала, авторитетов не признавала и надеялась, что она взрослый и свободный человек, который может и должен распоряжаться своей жизнью, невзирая на мораль и общепринятые каноны. Её тело – это её тело, и она
