«СЦЕНЫ ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ ЖИЗНИ», ИЛИ «ФРАНЦИЯ, РАЗДИРАЕМАЯ МИФАМИ»
В октябре 1836 года некоторые читатели «Пресс» обратились в редакцию с возмущенными письмами, осуждающими «отвратительную безнравственность» романа «Старая дева».
«Шаривари» решил доказать, что это действительно так. Сотрудники газеты не поленились надергать из текста отдельных строк, выделив и подчеркнув наиболее «непотребные» места. Если Алансон перенял у Парижа все его привычки, то винить в падении нравов следует вовсе не алансонцев, а как раз парижан! Столичные газеты наперегонки изощрялись, стараясь выставить в самом уродливом свете городок «с безупречной репутацией».
«Старая дева» появилась в печати в феврале 1837 года и вместе с «Утраченными иллюзиями» дополнила содержание первых двух томов «Сцен провинциальной жизни», опубликованных в 1834 году. Замысел этого цикла Бернар Гийон относит к марту — декабрю 1833 года.
Первая и главная черта провинциала — его отличие от парижанина. Столица, этакий монстр с руками-пролетариями, управляемыми «головой» — чиновниками, политиками и финансистами, не знает ни минуты покоя. Здесь каждый ищет выгоды для себя и никто ни с кем не знаком.
В провинции все обстоит с точностью до наоборот. Здесь все друг друга знают и всех одолевает скука. Самое незначительное происшествие способно вызвать разговоры, сплетни, шум. Смещение более или менее высокопоставленного чиновника становится событием сродни убийству.
Здесь любят встречаться «домами», потому что это дает возможность соперничества, да и просто позволяет находиться в курсе всего, что происходит. Мужчинам необходимо получить подтверждение, что их дела идут лучше, чем у соседей. Женщины тщатся это доказать, устраивая свой дом, обставляя его красивой мебелью и стараясь как можно раньше разузнать, что нынче модно в Париже, чтобы успеть первыми эту моду продемонстрировать. Женщина, оставшаяся в одиночестве или просто ставшая жертвой измены, всю свою нерастраченную любовь обращает к Церкви. Она занимается церковными делами, украшает цветами алтарь, а перед праздником Тела Господня до блеска натирает церковную утварь…
У Бальзака типичному провинциалу около сорока. Жизнь его занята подсчетом процентов, расходов и доходов. Парижанин живет, разрываясь между разными занятиями, и не скрывает этого. Провинциал мечется ничуть не меньше, но считает своим долгом делать вид, что прислушивается к внутреннему голосу, который ему шепчет: «Не суетись!» За внешним спокойствием провинциального существования таится огромная жизненная сила, которая копится, чтобы в один прекрасный день вспыхнуть ярким огнем.
Усталость парижанина — всегда усталость нервного свойства. Нерв провинции — страсть ростовщика, который копит богатство, ничем не брезгуя. Самые влиятельные семьи вступают в родство, постоянно увеличивая свои владения — дом за домом, улица за улицей, поместье за поместьем. Богатство нужно им не само по себе, а как средство достижения политической власти. Так, в Алансоне каждому известно, что набожная барышня Кормон, убежденная монархистка, достаточно богата, чтобы ее будущий муж добился избрания.
Бальзак знал провинцию не понаслышке. Он в течение долгого времени жил практически во всех городках, которые описал: юность провел в Турени, в 1820 году гостил у Сюрвилей в Байе, в 1824-м у Помрелей в Фужере, в 1825 году в Алансоне, Ангулеме и наконец в Иссудене у Карро; а также в Немуре по соседству с госпожой де Берни.
В качестве кандидата в депутаты он познакомился с такими городами, как Камбре, Шинон и Тур.
Бальзаковская провинция прежде всего буржуазна. Здесь превыше всего ценятся достаток и достоинство. Тон задают несколько самых известных гостиных. Женщины могут быть элегантны, а мужчины умны, но лишь при условии, что их поведение и внешний облик отвечают приличиям. Люсьена де Рюбампре охотно принимают повсюду, потому что он писаный красавец, а вот Жерома-Дени Рогрона люди, которых он сам именует «кликой провинциалов», отвергают за то, что он дурен собой и не умеет себя вести.
Приезд «чужака» в провинциальный город всегда событие. Иногда это разорившийся племянник («Евгения Гранде»), иногда парижский журналист (Этьен Лусто из «Музы департамента»), известный врач (Бианшон) или знаменитый адвокат (Дерош и Дервиль — эти бальзаковские предтечи комиссара Мегрэ). Но чаще всего это коммивояжер.
Благодаря такому человеку, как Годиссар, в привычное течение жизни врывается новизна. Даже магазины превращаются в магазины новинок, заваленные проспектами, каталогами и образцами, которые должны внушить провинциалу, как безнадежно он отстал от столичной жизни. Годиссар быстро становится незаменимым, идет ли речь об оформлении страховки или выгодном помещении капитала, о покупках в Париже или подписке на газеты. В начале своей карьеры он специализируется на «шляпах и платье из Парижа», но уже очень скоро начнет торговать акциями железнодорожных компаний.
Бальзаковская провинция живет под сильным влиянием Церкви. Подобно Церкви, провинция еще хранит дух иерархии. Наиболее влиятельные особы одновременно служат гарантами нравственности. Семейная жизнь почитается делом чести, а ради чести не жалко отказаться и от самых заманчивых удовольствий. В крайнем случае можно съездить в Париж и попытаться утолить свою жажду земного там.
В «Кюре из Тура» (1832), как и в «Старой деве» (1836–1837), ставка, вокруг которой кипят страсти, в сущности ничтожна. В первом из романов двое священников ссорятся из-за дома и библиотеки, во втором претенденты оспаривают друг у друга право на руку старой девы. И в том и в другом случае интересно прежде всего глубоко символичное значение описываемых коллизий.
Задолго до Жоржа Дюмезиля и Клода Леви-Строса Бальзак охотно употреблял слово «миф», причем в том же самом значении, какое в него вкладывают современные этнографы. Миф для Бальзака — это полная скрытого смысла история, в концентрированном виде отражающая состояние мира. Меняется история, меняется и миф, а вместе с ним и весь миропорядок. Изменения затрагивают самые глубины жизни. Правильно выбранный миф становится ключом, отпирающим дверь в социальное, юридическое и нравственное бытие общества.
Аббат Франсуа Биротто под проливным дождем возвращается домой, к своей квартирной хозяйке мадемуазель Тамар. В туфлях его хлюпает вода, и он с «домовитым вожделением» мечтает о миге, когда очутится в теплой библиотеке, завещанной ему каноником Шапелу. Служанка подозрительно долго не отпирает ему дверь, заставляя его мокнуть под водосточной трубой, а попав наконец в дом, он не находит под рукой ни своего любимого подсвечника, ни кочерги, ни домашних туфель. Да и свет в доме не горит… Он чувствует, как его охватывает ощущение надвигающейся бездны. Дом, в котором он до этого проклятого вечера блаженствовал и наслаждался жизнью, как истинный буржуа, в одночасье превратился в ад.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
