Жизнь праздного туриста нравилась ему все больше. В Ливорно он отплыл на корабле, а 11 апреля уже высаживался во Флоренции. О его поездке не знала даже Ганская… Рискуя испортить ей настроение, он сочинил письмо, полное жалобных стенаний: «Я совершенно выбился из сил…» А как на самом деле было бы здорово поселиться здесь, в домике, на берегу большого канала! Он едва не прослезился, мечтая об этом. Как счастливо он зажил бы здесь, удалившись от мира!
Но сколько можно мечтать?! «Поверьте, между душой усопшей [госпожи де Берни] и надеждами, которым я предаюсь в самые тихие часы, лежит такая пропасть, при мысли о которой у меня в предчувствии несчастья кружится голова».
БАЛЬЗАК И МУЗЫКА
Во Флоренции Бальзак увидел «Магдалену Дони» кисти Рафаэля. Изображенная на картине женщина напомнила ему Еву Ганскую.
В Болонье он восхищался «Святой Цецилией» того же Рафаэля. Все девушки из романов Бальзака, словно приговоренные к вечной молодости, напоминают именно святую Цецилию — воплощение идеала жертвенности.
В Болонье Бальзак встретился с Россини, который жил здесь с Олимпией Пелисье. Они вели долгие беседы, в том числе о тяжелой жизни музыканта в Италии: «Сапожник без сапог». Действительно, чтобы выжить, Россини приходилось переезжать то в Англию, то во Францию. Бальзак в это время обдумывал роман «Гамбара», посвященный жизни композитора. Его Гамбара походил не столько на Россини или Мейербера, сочинявших легко и быстро, сколько на Бетховена или Шопена, которые по 20–30 раз переделывали одну и ту же вещь, пока не добирались «до самой сути музыки».
Бальзак считал, что творческое воображение не рождается на пустом месте, но является результатом напряженной подспудной работы по отбору и анализу множества элементов, из которых затем возникает законченное художественное произведение.
Помимо английских поэтов, которых он читал вместе с мадам де Берни, Бальзак чрезвычайно высоко ценил музыку.
Музыка — всегда откровение. Объяснить музыку невозможно ни языком разума, ни языком литературы. Музыкант — это своего рода высшее существо, живущее во власти вдохновения.
Гамбара — итальянский композитор, автор нескольких опер и изобретатель нового музыкального инструмента, который он назвал пангармониумом. После того как от него уходит жена, он забрасывает музыку и становится простым настройщиком инструментов.
«Гамбара» был почти закончен еще до отъезда Бальзака в Италию, но готовый набор книги сгорел во время пожара в типографии. Бальзак обратился к Огюсту де Белуа с просьбой восстановить хотя бы некоторую часть текста, наименее пострадавшую от огня. По возвращении из Италии он еще раз переработал свой новый роман.
МУЗЫКА ОТКРЫВАЕТ ТАЙНЫ
К концу апреля 1837 года Бальзак снова оказался в Милане. Воспоминание об этой поездке осталось в альбоме «малышки» Маффеи, муж которой никак не мог понять, почему Бальзака так тянет в их город…
Однако пора было подумать и о возвращении во Францию, откладывать которое стало невозможно. Его обратный путь пролегал через Комо и Тигино, затем — через перевал Сен-Готард. В горах валил снег, и Бальзаку пришлось совсем худо. От холода он задыхался, и одиннадцати проводникам пришлось чуть ли не тащить его на себе. Наконец из-за гор показалось солнце, и все вздохнули с облегчением.
Затем начался спуск в долину. Лошади побежали веселей. «Мы огибали скалы, пролетали по мосткам, и вдруг, за одним из поворотов перед нами открылся целый каскад водопадов, мешавшихся и перебивавших друг друга. Водный поток несся, разбиваясь на тысячах камешков и сверкая, словно ледяная глыба, рухнувшая с вершины утеса».
3 мая он был в Париже. Верде к этому времени успел подвести итоги. Уильям Дьюкетт оказался свирепым кредитором. Он вбил себе в голову, что отправит Бальзака в тюрьму, и не собирался идти на попятную.
Бальзак нашел себе прибежище в доме Гидобони-Висконти на Елисейских Полях. Здесь он мог никого не бояться и спокойно продолжить работу над «Служащими» — романом, обещанным редакции «Пресс» (с 1 по 14 июля), а также над «Цезарем Биротто», который в ноябре напечатала в своем книжном приложении «Фигаро».
В начале июля в дом Гидобони-Висконти позвонил человек, представившийся посыльным, и заявил, что ему нужно срочно вручить пакет господину де Бальзаку. Слуга принять пакет отказался.
— Речь идет об этрусской вазе, — горячился посыльный. — Я обязан вручить ее лично адресату. Господину де Бальзаку придется прийти за ней в нашу контору.
Слуга вызвал Бальзака, который на всякий случай прикинулся «другом того господина, которого вы разыскиваете». Разговор продолжился в том же русле.
— Это чрезвычайно ценная вещь, — твердил посыльный, — ее можно вручить только лично адресату.
Бальзак еще какое-то время продолжал морочить курьеру голову, но наконец не выдержал:
— Ну хорошо, я и есть господин Бальзак.
Тогда «посыльный» с готовностью распаковал свой пакет, в котором оказались всего лишь бумаги, но какие! Судебное постановление и ордер на арест, впрочем, с возможностью замены на штраф в размере трех тысяч франков. Госпожа Гидобони тут же заплатила штраф наличными. «Как было мне больно, — писал Бальзак Еве Ганской, — при мысли, что я скомпрометировал людей, щедро давших мне приют! Чтобы избежать тюрьмы, требовалось срочно заплатить, следовательно, мне пришлось снова обременить их своими заботами!»
Август Бальзак провел в Саше, где его настиг жестокий бронхит и одолела ломота. В письме к Еве Ганской от 25 августа 1837 года он снова жалуется:
«Я совершенно не способен отвлекаться от работы. Единственное, что могло бы меня развлечь, это путешествия. Но и работать я тоже не могу. Чтобы написать даже эти несколько строк, мне приходится превозмогать нестерпимую боль в спине, как раз между плеч. Гулять мне нельзя, потому что меня бьет прямо-таки старческий кашель. К тому же погода стоит жаркая, а я боюсь резких перепадов тепла и холода, боюсь вспотеть и оказаться на сквозняке. Я надеялся, что в Турени мне станет лучше, но болезнь моя здесь лишь ухудшилась. Виной этого недомогания чрезмерная работа, которой я изнурил себя. Все левое легкое у меня воспалено… Я дошел до состояния, когда больше не дорожишь жизнью; слишком уж далеки надежды и слишком тяжким трудом дается покой. Если б я мог ограничиться умеренной работой, я безропотно покорился бы судьбе, но у меня слишком много забот и слишком много врагов…»
Ему хотелось бы говорить с Ганской на совсем другом языке, созданном для радости бытия и для сладострастия. Но этого итальянского языка Ева Ганская не поняла бы: «Здесь вы вовсе некомпетентны, и я объясню вам почему». Этому объяснению он посвятит целый роман.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
