Но наладить производство — лишь поддела, главное — удачно продать товар. Биротто, придумавший раньше выпускать рекламные листовки, теперь воспользуется возможностью печатать в газетах «платные объявления». Бальзак, таким образом, сделал своего героя автором революционного новшества, которому дали жизнь Жирарден в «Пресс» и Арман Дютак (1810–1856) в «Сьекль».
Но как же назвать новый продукт? «Убойная эссенция»? Нет, слишком грубо. «Кесарево масло»? Не подходит, люди подумают, что речь идет о препарате для рожениц. «Масло от мигрени» — вот то, что надо! Биротто поручает заняться этим делом Ансельма Попино, роскошная шевелюра которого должна внушить уважение торговцам парфюмерией.
Первую ошибку он совершил, когда доверился своему кассиру, который его обокрал. Затем с его деньгами сбежал нотариус, его надули разработчики рекламы. Биротто настолько уверен в себе, что не считает нужным тщательно проверять каждую бумажку, которую подписывает.
Для Бальзака этот роман стал своего рода компенсацией за собственное прогоревшее дело. Подобно Биротто, он тоже пал жертвой «дурацкой доверчивости», приняв обманщиков за энергичных партнеров.
Как это произошло когда-то с самим Бальзаком, банки отказали Биротто в помощи, и тот вдруг начал понимать, что банки поддерживают лишь богатых, кредитуют лишь на самый короткий срок и ссужают деньгами лишь своих политических союзников. Для всех остальных банк — это олицетворение «скупости, суровости и обманной филантропии».
«Мне всегда казалось, — говорит Биротто, — что банки не отвечают своему назначению». А ведь от них зависит вся парижская торговля.
Банкир Адольф Келлер не скрываясь признает: «Банкам и так хватает хлопот с оборотом капиталов и фальшивыми векселями, чтобы еще разбираться в делах тех, кто ждет от нас помощи».
Беда Биротто в том, что он не умеет вовремя остановиться. Будучи честным человеком, в сложившейся ситуации он вынужден плутовать. Биротто мечтает о таком законе, который различал бы дельцов-неудачников, вполне способных встать на ноги, если им дать шанс, и истинных банкротов. Последних следовало бы на два часа выставлять на всеобщее обозрение в здании Биржи, как раньше выставляли к позорному столбу преступников, а затем высылать из страны.
«Цезарь Биротто» в год своего появления в печати получил неоднозначные оценки критики. В номере от 4 января «Шаривари» опубликовала статью под названием «История возвышения и падения Оноре де Бальзака». «Фигаро» же всячески защищала «своего» автора и расхваливала роман. Остальные издания высказались сдержанно: «слишком много подробностей», «переливание из пустого в порожнее», «фарс, который мог бы стать занятным, будь он покороче». Откуда им было знать, что раскритикованные ими «длинноты» осчастливят в будущем специалистов по истории экономики, которые благодаря Бальзаку смогут составить себе точное представление о том, как абстрактные экономические законы «претворялись в плоть и кровь» в далеком 1837 году (Рене Гиз).
«СКОРО Я СМОГУ НАЗВАТЬ ЖОРЖ САНД В ЧИСЛЕ СВОИХ ДРУЗЕЙ…»
Наступил январь 1838 года. Бальзак вел жизнь затворника и уверял знакомых, что спит по 18 часов в сутки. Его наперебой приглашали, он отказывался, делая исключения лишь для графа де Кастеллана, который у себя в замке ставил пьесы. Бальзак в это время всерьез подумывал о драматургии. Постоянное перенапряжение сделало свое дело. Он стал раздражительным, привычное общество казалось ему пустым и вздорным. Чужая праздность была ему невыносима.
Февраль он провел во Фрапеле (провинция Берри). В субботу 24 февраля он на неделю уехал в гости к Жорж Санд. Еще недавно, в 1830 году, когда она звалась мадам Дюдеван, Жорж Санд охотно проделала бы путь в десять лье, чтобы увидеться с Бальзаком. Некоторое время их объединяло нечто вроде дружбы, когда они сблизились через Иасента Табо де Латуша, в 1830 году руководившего «Фигаро», пока Бальзак не догадался, как опасен может быть Латуш: «В одно прекрасное утро вы обнаружите в нем своего смертельного врага». Так и случилось. Стоило Жорж Санд добиться славы, как Латуш резко переменил к ней свое отношение. «Слава опьянила ее, — уверял он, — она готова пожертвовать ради нее своими друзьями и не желает слушать ничьих советов». В 1833 году Жорж Санд переживала пору страстного увлечения Жюлем Сандо. Жили они в квартире на набережной Малаке, предоставленной Латушем. Бальзак бывал там на нескольких вечерах, с жаром делясь с присутствующими замыслами своих будущих произведений. Жорж Санд сидела, забившись в угол, и пожирала его глазами пантеры, намерившейся броситься на своего дрессировщика. Вскоре Жорж Санд начала сожалеть об оставленном в Ноане семейном «гнезде» и все больше тосковала по своим детям. Первое впечатление от обворожительного Жюля Сандо рассеялось и сменилось трезвым взглядом на человека, растратившего в парижских гостиных свою молодость и не нажившего ничего, кроме безмерного тщеславия.
И Санд выставила «малыша Жюля» за дверь. Сандо уехал в Италию, чтобы по возвращении поселиться у Бальзака и занять место его секретаря. Во всем, что касалось работы, он проявлял чудеса изворотливости, лишь бы ничего не делать, правда, доставил Бальзаку немало радости, познакомив его с «пухленьким пажом» — Каролиной Марбути, прибывшей из Турина. Ему даже удалось вытянуть из Бальзака, легко занимавшего деньги и с трудом их одалживающего, 5 тысяч франков. Сандо уверял, что Люсьен де Рюбампре списан с него, хотя на самом деле с бальзаковским персонажем его объединяло не так уж много общего: лишь то, что он тоже молодым человеком приехал из провинции в Париж, с головой, набитой стихами, и со страстным желанием пристроиться при каком-нибудь крупном банкире или ком-нибудь в этом роде, поскольку его не покидала уверенность, что стоит тому молвить словечко, и судьба «малыша Жюля» будет решена.
В начале февраля Бальзак уже был во Фрапеле и мечтал о встрече с Жорж Санд — «не то с львицей Берри, затаившейся в своей пещере, не то с соловьем, укрывшимся в своем гнезде».
24 февраля Бальзак приехал в Ноанский замок. Он нашел свою старую знакомую слегка расплывшейся («подбородок как у борова»), все с тем же крупным носом и теми же прекрасными глазами. Она писала по ночам, а днем, задумавшись, нередко принимала самый глупый вид. Как Бальзак написал Еве Ганской, больше всего его поразила ее манера одеваться. Ее «рабочий костюм» состоял из халата, желтых туфель с бахромой и алых панталон. Она обожала принимать друзей, для которых ее дом был всегда открыт. Так, недавно в течение одиннадцати недель у нее гостили Лист и Мари д’Агу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
