с купцами. Соберу их у себя в субботу, после обедни. Но предупреждаю, не обещаю, что все согласятся.
— Что ж, благодарю вас за понимание, — спокойно кивнул Ползунов Пуртову.
Купец слегка улыбнулся, впервые за весь разговор глядя на гостей с теплотой:
— Надежда — вещь хрупкая, но если её поддерживать, она может вырасти в нечто большее. Только не ждите от меня чудес. Я человек деловой, привык считать каждую копейку.
— И именно поэтому ваше участие так ценно, — кивнул Иван Иванович. — Люди видят, что если Пуртов вкладывается, значит, дело стоящее, а иного нам и не надобно сейчас.
Они договорились встретиться через три дня, чтобы обсудить первые шаги. Когда гости ушли, Прокофий Ильич ещё долго сидел у окна, наблюдая, как Барнаульский посёлок готовится к празднику Пасхи. В голове его уже складывался план: как подать идею купцам, на какие струны их душ нажать, чтобы и они не остались в стороне.
* * *
В субботу, после церковной службы, в гостиной дома Пуртова собрались семеро купцов. Атмосфера была напряжённой, ведь все понимали, что речь пойдёт о деньгах, а делиться ими никто не любил.
— Братья-купцы! — начал Прокофий Ильич, стоя у окна со стаканчиком пряной настойки. — Знаю, что каждый из вас заботится о благе нашего заводского посёлка не меньше моего, но есть дело, которое требует нашего общего участия.
Он рассказал о замысле построить богадельню, о нуждах обездоленных, о том, как важно не оставлять людей на произвол судьбы и о том, что если сейчас не решить проблему бродяг и больных, то скоро начнётся какая-нибудь чумная зараза и торговля потеряет всякий смысл. Говорил он не пышно, без риторических излишеств, но каждое его слово звучало весомо.
— Я сам выделяю полсотни рублей, — заключил он. — И прошу вас последовать моему примеру. Даже десять рублей от каждого — это уже семьдесят рублей, а если каждый даст по двадцать…
Купцы переглядывались, перешёптывались. Первым отозвался купец Егоров, с которым Пуртов недавно враждовал:
— Ты всегда умел говорить, Прокофий Ильич, но я поучаствую не ради твоего говорения, а ради богоугодного милосердия, — он с достоинством посмотрел на других купцов. — Ладно, дам шестьдесят рублей, но только потому, что дело богоугодное.
Кузнецовы, поначалу хмурившиеся, после долгих уговоров согласились дать по тридцать. Остальные тоже понемногу сдавались: кто-то давал двадцать, кто-то десять, но в итоге набралось свыше двух сотен рублей.
— Вот это по-нашему! — воскликнул Пуртов, довольный результатом. — Теперь дело пойдёт. Иван Иванович Ползунов уже присмотрел место под строительство, а я знаю каменщиков, которые сделают работу на совесть.
Когда гости разошлись, Прокофий Ильич долго стоял у окна, наблюдая, как они рассаживаются по коляскам. В душе его царило непривычное спокойствие. Он вдруг осознал, что, возможно, это самое важное дело, которым он занимался за все последние годы торговли.
* * *
Над широкой, ещё по-весеннему бурной Обью стоит гул стройки — здесь возводят богадельню.
Утро выдалось ясное, с лёгким морозцем, который ещё цепляется за землю по утрам, но уже не держит её всерьёз. Солнце, поднявшись над сосновыми гривами на том берегу, заливает всё вокруг золотистым светом. В воздухе пахнет талой водой, древесной корой и кирпичной пылью. Где-то вдали, у заводских цехов, размеренно стучит молот — там идёт обычная работа, а здесь, на окраине посёлка, кипит иное дело: милосердное, общественное, затеянное на купеческие пожертвования.
Площадка для строительства выбрана удачно — на невысоком холме, откуда открывается вид на реку и лесные дали. Уже выведены стены из красного кирпича, сложенные ровно, с чёткими углами. Они выглядят основательными, почти торжественными, будто заявляют: это здание призвано стоять долго, служить людям, укрывать тех, кому некуда идти. Сейчас наверху суетятся рабочие: поднимают брёвна, подгоняют их, готовят каркас будущей крыши.
У подножия строящегося здания стоит Иван Иванович Ползунов — начальник Барнаульского горного завода, человек, взявший на себя руководство стройкой. Он в простом кафтане, без излишних украшений, но в осанке — уверенность, в глазах — пристальный расчёт. Ползунов наблюдает, как поднимают очередное бревно, слегка прищуривается, потом делает шаг вперёд и поднимает руку.
— Стой! — его голос, негромкий, но твёрдый, мгновенно останавливает суету. — Перепроверьте скобы. Не ровно идут.
Двое рабочих, один в засаленном армяке, другой в кожаной безрукавке, кивают и спешат исполнить указание. Ползунов не кричит, не бранится, но каждое его слово весит столько, что его слушают безоговорочно. Он знает толк в конструкции, в том, как должно держаться здание, чтобы не рухнуло от первого же ветра.
Вокруг — людская суета. Приписные крестьяне и горнозаводские рабочие трудятся слаженно, хоть и не без усталости. Кто-то подвозит кирпичи на телеге, кто-то месит глину для раствора, кто-то орудует топором, подгоняя древесину. На земле разбросаны инструменты: молотки, уровни, верёвки, корзины с известью. В стороне дымится костёр, у которого греются несколько человек, дожидаясь своей очереди.
— Иван Иванович, — к Ползунову подходит пожилой мастер, лицо в морщинах, руки в старых мозолях. — Брёвен хватит, но, если хотим крышу до дождей закрыть, надо ещё людей.
Ползунов кивает:
— Людей добавлю. Завтра пришлю ещё пятерых с завода. Главное — не торопиться. Здесь ошибка дороже времени.
Мастер улыбается:
— Знаю, знаю. Вы ведь и машину паровую так же строили — чтоб на века.
Ползунов слегка улыбается в ответ. Да, он привык думать наперёд. Его убеждения — не пустые слова. Он верит, что труд должен служить людям, а не только приносить прибыль. Богадельня — не прихоть, не показная благодетельность. Это необходимость. В Барнаульском заводском посёлке, где жизнь тяжела, где зима долго держит в своих объятиях, где рабочие и крестьяне часто остаются без поддержки, такое место нужно.
Солнце поднимается выше, и тень от строящихся стен становится короче. Рабочие продолжают трудиться, переговариваясь между собой.
— Слышь, а правда, что сам Ползунов чертежи рисовал? — спрашивает молодой парень, поднимая корзину с глиной.
— Правда, — отвечает ему старик, — Он ведь не просто начальник. Он… — старик пожевал губами, вспоминая слово. — Он инженер. Всё сам просчитывает.
— А купцы-то как согласились деньги дать? — не унимается парень.
— А как не дать? — хмыкает старик. — Когда такой человек просит, так и не отказать ведь. Да и понимают они: ежели завод живёт, то и посёлок жить должен. А кто в старости без роду останется? Вот для них и строим.
Наверху,
