Филипп въехал во двор. Он увидел лицо матери. Упрек застыл в ее глазах: зачем ты, сын, убиваешь себя, рвешь материнское сердце? Прижав госпожу Алису к груди, Филипп почувствовал, что она дрожит. Сказалось и длительное отсутствие новостей, и ожидание. Когда-то она так же переживала за мужа, вставшего под знамена герцога Йорка. В сознании матери без конца повторялись, многократно усиливаясь, все опасности недоброго времени, которые так или иначе отразились на судьбе ее сына. Она рассказала Филиппу о своих опасениях и переживаниях.
Филипп, как только мог, успокаивал мать. Он убеждал ее в том, что нельзя сравнивать битву с Тюдором и действия герцога Йорка — ведь Йорк поднял оружие против своего короля. Однако она, вцепившись в руку Филиппа, без конца повторяла:
— Что теперь будет, что будет? — И добавила: — Гилберт Секотт не поехал в Босворт. Он остался дома, и твоей сестре не придется теперь искать крышу над головой. Разве я тебе не говорила, что все этим и кончится?
Филипп промолчал, хотя это стоило ему немалых усилий. Внезапно он почувствовал, как накатила волна жалости к матери. Он вспомнил о том, что в золотую пору своей жизни совершенно о ней забыл. Матери ничего не досталось от щедрот любимого сына. В то время госпожа Алиса без конца занималась хозяйством, и если эта земля сейчас приносит плоды, то только благодаря матери и тем верным слугам, которые ей помогали. И вот сейчас, под старость, ей грозит изгнание. Единственным, хотя и слабым утешением Филиппу служило то, что он рисковал не только ради своего благополучия, но и ради жизни матери.
Поскольку спорить с матерью было бесполезно, Филипп пытался отвлечься от грустных мыслей работой. К счастью, в эти дни дел было по горло: наступило время сбора урожая, затем — сева озимых. Наемным работникам необходимо было обеспечить жилье и питание. Все это время Филиппа неотступно преследовали мысли о том, что происходит в Минстер-Ловеле. Приехав в имение, Филипп почти сразу отправил туда грума с запиской для Анны. Он все еще надеялся побывать там, как только позволят дела.
Однако грум вернулся с неожиданными новостями: оказывается, в Минстер-Ловеле гостит сейчас какой-то странный господин по имени лорд Тэлбот, родич миледи, которому недавно вернули права собственности на отцовские земли.
Филиппа так и передернуло, когда он услышал это имя. Хотя из невнятного ответа Анны на его письмо следовало, что ей не терпится узнать все подробности о злоключениях мужа, Филипп все откладывал поездку. Ему трудно было представить себе, как это он, Филипп Ловел, обменивается любезностями с верным слугой Генриха Тюдора.
Как-то днем, вставая из-за обеденного стола в большой гостиной, госпожа Алиса схватилась за бок и рухнула на пол. Ее отнесли на кровать, постарались облегчить страдания, но на следующий день, незадолго до захода солнца, она умерла. До последнего момента Филипп оставался с матерью. Он вышел, только когда священник исповедовал умирающую. Мать нашла в себе силы продиктовать завещание; распорядилась насчет того, где и как ее похоронить. Затем она устало откинулась на подушки. Даже сейчас эта измученная жизненными трудностями женщина сохраняла невозмутимость и достоинство, не позволяя себе быть слабой. Филипп осторожно прикоснулся к ее ладони и гладил высохшие пальцы до самого мига кончины.
Ночь медленно отсчитывала свои часы. Филипп клял себя за то, что испытывал лишь сострадание. Ему вдруг стало невероятно тоскливо. Он вспомнил все огорчения, неудачи и печали. Но больше всего сердце разрывала мысль о том, что много лет назад его душа оторвалась от души матери — женщины, которая выносила и родила его, — и зажила отдельно, своей собственной жизнью, без нее.
Словно компенсируя недостаточную глубину своего покаяния, Филипп очень тщательно следил за тем, чтобы все предсмертные желания матери были исполнены как надо. Впереди похоронной процессии, направлявшейся в церковь, шел с колокольчиком в руках приютский мальчик. За гробом следовала дюжина плакальщиц в черных капорах. В приходских церквах Уиллоуфорда и Литл-Баркинса щедро раздавали милостыни за упокой души новопреставленной Алисы.
Своей дочери Кейт она завещала половину урожая с земель, составлявших вдовью часть наследства, и кровать с тяжелым балдахином, а внукам — Хью и Роджеру Секоттам — кошелек с двадцатью фунтами. Впрочем, Филиппу еще предстояло уведомить наследников о том, что им причитается, так как ни Кейт, ни внуки, ни кто-либо другой из Ипсдена на похороны не приехали. Филипп размышлял над тем, не Гилберт ли приложил к этому руку.
На седьмой день после похорон Филипп впервые после возвращения домой обедал в большом зале. Он один сидел за столом, предназначенным для хозяев, стул его казался тем более сиротливым, что здесь же, в зале, на своих обычных местах расположились едва ли не все жители замка. Филиппу не хватало матери, которая обычно садилась рядом, и Хью, стоявшего в начале трапезы за спиной. У ног Филиппа, положив морду на лапы, прилегла его верная собака. Получив очередной кусок мяса из тарелки хозяина, она благодарно завиляла хвостом. В тот момент, когда паж протянул Филиппу миску и ковш с водой, в зал вбежал привратник и сообщил, что у ворот — незнакомые люди.
— Очень много. Целая толпа, — пояснил он. — Их предводитель называет себя оксфордским шерифом.
Филипп так и застыл на месте. В прежние времена оксфордский шериф частенько наведывался в Уиллоуфорд. Раз привратник не признал нынешнего гостя, значит, на месте старого друга кто-то другой. В наступившей тишине Филипп чувствовал, что слуги не сводят с него глаз. Паж побледнел, руки его задрожали, и на скатерть упало несколько капель воды. Под пристальным взглядом хозяина он взял себя в руки. Вода снова потекла в миску.
Сполоснув руки, Филипп произнес ровным голосом:
— Скажите им, пусть заходят.
Он тщательно протирал руки салфеткой, когда у самой двери раздался громкий топот сапог. В зал вломилось не менее двух дюжин вооруженных мужчин. Они сразу заполнили большой зал. Их возглавлял какой-то незнакомый человек. Скорее всего, это и был новый оксфордский шериф: коренастый мужчина с загорелой шеей и светлыми глазами навыкате. В правой руке он держал обнаженный меч. Молча наблюдая, как челядь испуганно жмется к столам, он крупными шагами пересек зал и, засунув ладонь за пояс, остановился рядом со столом. Шериф и не подумал представиться, хотя этого требовали элементарные правила приличия. На какой-то неуловимый миг взгляд его бесцветных глаз столкнулся со взглядом карих глаз Филиппа. Филипп бросил полотенце пажу и не спеша поднялся. В этот момент шериф спросил:
