Отсюда и важнейшая для Пригова проблема власти: рассуждения о ней, высказанные прежде всего в стихах о Милицанере, приводят и к мыслям о власти пишущего, о властной природе искусства.
Во многом проект Пригова – это отнятие у искусства иерархичности. Критическая машина в его сознании не щадит ничего, в том числе самоё себя, – и это роднит поэта Пригова с ученым. Кажущейся «несерьезности» его текстов противопоставлен весь объем экспериментов, и каждый приговский цикл представляется серией опытов, финал которых совершенно не всегда предсказуем.
В 2012 году в «НЛО» начало выходить фундаментальное собрание сочинений Пригова – наиболее приближенное к (вероятно, недостижимому) полному, а несколькими годами позже издательство предложило мне составить новое собрание – «малое», состоящее только из стихов и опытов визуальной поэзии, «стихограмм». Должна была получиться серия покетбуков, вполне приличествующая приговскому статусу современного классика. Мы приняли решение отказаться от републикации привычных приговских циклов-сборников с их непременными авторскими предуведомлениями, извлечь из этих сборников избранные стихотворения и сгруппировать их по характерным для Пригова темам и мотивам. Собрание мы разделили на шесть томов – по числу букв в фамилии Пригова. Мотивы/темы сгруппированы также в соответствии с этими буквами.
Получилось вот что:
Преисподняя Прошлое Преступление Природа Пол Письмо
Рутина Рай Рок Родина Разум
Искренность Искусство Искушение Иные
Государство Господь Гражданин Гений Героизм Гибель Город
Обыватель Общество Осмысление Отец Опыт
Власть Война Высокое Вопросы Вина Визуальное
Такой жест может показаться произвольным, но он отсылает к концептуалистской работе с именем, очень важной для Пригова. Собственная фамилия поэта постоянно присутствует в его текстах – и в том числе раскладывается на отдельные литеры. Слово «Пригов» для Пригова – знак, оно обозначает цельную сущность авторского «я» («я, Пригов Дмитрий Александрович»). Это некое ядро – но окруженное многочисленными оболочками-масками. В итоге во время работы над собранием подтвердилось очевидное соображение: Пригов как целое гораздо больше суммы проектов, которыми он занимался. Кроме того, стало ясно, что показать его масштаб можно и с помощью относительно небольшой выборки текстов. Ну а выбранные мотивы и темы можно рассматривать как своего рода каталог важнейших категорий приговской поэзии. Ниже – попытка кратко эти категории охарактеризовать.
П
Преисподняя. Существует выдвинутая исследователями Пригова (Ирина Прохорова, Дмитрий Голынко-Вольфсон) концепция «Пригов как русский Данте». При всей недогматичности и, сказали бы традиционалисты, непочтительности многих его текстов Пригов верит в иерархию Вселенной – не забывая эту иерархию критиковать. Порой кажется, что в его текстах, связанных с религиозными идеями, под привычной маской наивного критика проступает лицо смиренного, но твердого в поиске истины спорщика. Преисподняя Пригова – не только обитель зубовного скрежета и не только демонология: адское ощутимо и в монотонности рутины, и, например, в московской подземке – которой географически положено быть ближе к аду:
Заметил я, как тяжело народ в метро спитКак-то тупо и бессодержательно, хотя бывают и молодые на видМожет быть жизнь такая, а может глубина выше человеческих силВедь это же все на уровне могил
И в диалоге с классиками, например Гоголем, чутким к чертовщине: в одном стихотворении мальчик Гоголь встречает в реке инфернального «неземного рака», в другом героиня слышит (подобно персонажу «Старосветских помещиков»), как кто-то ее «Вдруг тихим голосом позвал / Посмертным именем: Азвал!». Это, кстати, характерный приговский прием: только что произнесенное осмысленное слово повторяется почти идентичным сочетанием букв, смысл которому назначает уже сам поэт, а не словарь.
Прошлое. Как Пригов говорит об истории? Значительные персонажи, сыгравшие роль в судьбах мира, – это люди, которых можно попытаться понять. Вступая в контакт с королями, дамами, валетами и тузами прошлого, Пригов становится джокером: он надевает такую маску, что с его визави маски – бронзовые, посмертные – слетают. Это схоже с тем приемом, который Виктор Шкловский назвал остранением (когда мы смотрим на, казалось бы, знакомый предмет как будто впервые в жизни). Галерея «школьных» исторических персонажей, от Дмитрия Донского до Хрущева, укладывается в одно миропонимание, во многом завязанное на этике: умученный Петром Первым «сыночечек» через 200 лет мстит поколению отцов «Павликом Морозовым». Одновременно Пригову важно показать личную связь с прошлым – перемахнуть бездну между ничтожным частным и всемирно-героическим:
Люблю я Пепси-колуИ Фанту я люблюКогда ходил я в школуИх не было тогдаБыла же газ-водаЕе солдаты пилиИ генералы тожеА ведь все это былиВойны герои – Боже!
Преступление. Нарушение границ связано с идеей преступления, природа которого Пригова бесконечно занимала. В постсоветское время, когда криминал стал предметом публичного обсуждения и горячим фактом повседневности, Пригов создал несколько сборников «По материалам прессы» – в них его фирменный «как бы изумленный тон» скомбинирован с приемами found poetry, «найденной поэзии». Пригов приводит и тут же комментирует шокирующие газетные заголовки:
Запредельный цинизмПроявилиДва тридцатилетние убийцыОни прежде ногами забилиСвою жертвуА после ножомКухоннымМясо срезали и бросали в унитазСпускалиУнитаз и засорилсяОни – что за бредятина! —Вызвали слесаряТут все и обнаружилосьУж и не знаешь, по поводу чегоТут изумляться
Позже с материалами такого рода, наследуя Пригову, будут работать другие поэты, например Алексей Колчев. В других текстах Пригов пытается проникнуть в психологию преступника. Появляется здесь, конечно, и любимый герой Пригова, гроза преступников и страж мирового порядка – Милицанер.
Природа. Природа для Пригова – среда, медиум, в котором ад может встретиться с раем, а обыденные существа («Сотрудники леса – лиса и медведь») обернуться демонами – или, вернее, заставить сомневаться в своей обыденности. Интересно, что именно в этих текстах фигура говорящего, трудноопределимое приговское «я», явственно отделена от описываемого мира. «Против меня живущая природа» – этот мир остается непредсказуемым и принципиально непознаваемым, а то и враждебным, вновь напоминая нам о Данте, который стоит в сумрачном лесу:
Себя я просто вычел из природыИ вот она отдельная стоитДоступная словам любой породыИ осмысляема на всякий вид
Пол. Некоторые стихи Пригова можно было бы назвать эротическими – если бы его целью была только передача чувственности. В этих текстах важнее всего представление о сексуальном партнере как о Другом; в каком-то смысле подход к телу и телесности – как к языку, который необходимо освоить и, разумеется, подвергнуть критике. Как правило, речь здесь идет о теле и поведении женщины; Пригов критикует/пародирует не только Другую/Другого, но и типичное поведение «я» в эротической ситуации, поведение влюбленного или возбужденного субъекта, которого все происходящее не перестает удивлять. Здесь возможны неожиданные проекции:
А что, и мумия ведьБыла когда-то молодаяОбладая мягким обольстительным мясомНог, живота, грудиВ Беляево и поныне такВыходят женщины под вечер в зону отдыхаВстречают меняВ приветствии наклоняют гибкиеВсе еще лебединые шеи
Письмо. Пригов часто обращается к проблемам собственно ремесла поэта – технике письма (от выбора бумаги до употребления ругательств), его автоматизму, психологическим состояниям, которые ему сопутствуют. Здесь возможны и нарочито «голые» тексты:
Я устал
