в должности адъютанта Его Высокопревосходительства князя Кутузова, он неоднократно замечал обмолвки, на первый взгляд незначительные, но если вдуматься… Не любит Михайло Илларионович французов, ой как не любит! А ежели поглубже покопаться, чего очень не хочется, то и сам государь Павел Петрович… Интересно, что обозначают в Высочайшей ругани названия Бородино, Малоярославец, Красное, Тарутино? Знать бы…
Но нужно было видеть, с каким азартом французы спорили между собой за право проехаться в императорском экипаже! Чуть до драки дело не дошло. Пришлось вмешиваться и составлять специальный список, определяющий очередность. Дипломатия, мать ее ети… А так бы затолкал всех ногами в одну кучу, и вся недолга.
Сам Акимов предпочитал передвигаться верхом и решительно не понимал иные способы передвижения: если не в генеральских чинах, то зачем лезть в санки или карету? Тех хоть звание обязывает к степенности. Но не всех – Багратион тоже ни на что не променяет верного кабардинца, и лишь сегодня в знак уважения к французскому императору сел к тому в возок.
– Сергей Викторович, впереди мост. – Генерал указал направление свернутой в рулон картой.
– Сейчас проверим, Петр Иванович! – откликнулся капитан. – Александр Юрьевич, не составите компанию?
Младший лейтенант Кулькин, произведенный в офицерский чин из старших унтер-офицеров, был прикомандирован от ведомства Александра Христофоровича Бенкендорфа и отвечал за противодействие возможным покушениям на жизнь французского императора. Пока повода для беспокойства не наблюдалось. Но это не мешало Александру Юрьевичу исправно осматривать все подозрительные места на предмет предполагаемой засады. И сейчас он отнесся к своим обязанностям со всей возможной серьезностью.
Солнце едва-едва поднялось над кромкой леса, но этого оказалось достаточно внимательному взгляду.
– Остановите поезд, Сергей Викторович, что-то не нравятся мне вон те следы на льду. И дымок…
Следующие события спрессовались в одно немыслимо долгое мгновение: с грохотом взлетел на воздух мост, и почти сразу же рвануло сзади, в аккурат под императорской каретой. Истошный визг раненых лошадей, совсем не похожий на ржание… Третий взрыв… Ружейный залп не менее сорока стволов…
– Уроды! – Акимов неизвестным для себя образом очутился на снегу за секунду до выстрелов. И сейчас азартно выпускал пулю за пулей в сторону пороховых дымов на опушке леса. – Саша, друг мой, вы живой?
Младший лейтенант Кулькин, стрелявший из-за убитого коня, откликнулся сразу:
– Еще не знаю, Сергей Викторович.
– Как узнаете, скажите обязательно.
– Письмо с нарочным отправлю, – ухмыльнулся младший лейтенант и выстрелил в неясно обрисовавшуюся фигуру на краю леса.
– Вив ля Франс! – Слитный рев чуть левее заставил повернуть голову.
– Куда, идиоты?
Безнадежная атака безоружной французской конницы производила впечатление… Безумству храбрых поем мы песню, как сказал в одном из стихотворений император Павел Петрович. Наполеоновы гвардейцы успели преодолеть половину расстояния до неведомых стрелков… Второй залп выбил едва ли не треть атакующих, но не смог удержать порыв: французы влетели в ряды злоумышленников, подобно городошной бите.
– Матерь Божья! – только и сказал Кулькин, когда в образовавшуюся свалку влетели русские гвардейцы. – Бей в песи, круши в хузары!
Капитан Акимов потом так и не вспомнил, как ему удалось преодолеть расстояние до стрелков чуть ли не быстрей коней, но срубив саблей первого же попавшегося под руку, выкрикнул:
– Живьем кого-нибудь возьмите!
Бабахнул рядом выстрел, и добрейший доктор Ипполит Станиславович откликнулся с извиняющейся улыбкой:
– Простите, господин капитан, но уж больно удачно лег на мушку.
– Покойников будешь допрашивать, паразит?
Сергей Викторович беспокоился напрасно: гвардейцы были в курсе талантов милейшего доктора Муховецкого и не добивали раненых, справедливо полагая, что воры не достойны облегчения участи. Мало того, даже оттаскивали в сторону разъяренных большими потерями французов, не гнушаясь прикладами разъяснить их неправоту.
Все происшествие поместилось в двенадцать минут – ровно такой была разница между стрелками остановившихся в падении часов Александра Юрьевича Кулькина и шикарным брегетом, снятым им с одного из убитых злоумышленников.
– Красиво живут, сволочи, – заметил Акимов. – Цепочка-то в палец толщиной.
Итоги скоротечного боя оказались неутешительными: хотя нападавших и выбили подчистую, захватив троих пленных, но вот собственные потери… Среди французов пережило ту безоружную атаку чуть больше половины – восемнадцать человек из тридцати двух начавших ее. Еще восемь погибло при взрыве наехавшей на фугас императорской кареты. Да и черт с ними, их не жалко, пусть хоть сотнями дохнут… Вот среди своих – боевые товарищи, с которыми прошли петербургскую осаду… эх…
– Там Багратион. – Голос младшего лейтенанта Кулькина вывел капитана из забытья.
– Что?
– Петр Иванович убит.
– Как?
– Закрыл собой Бонапартия… – Александр Юрьевич тяжело вздохнул. – Как бы самосуда не случилось.
– Какого …?
Акимов поспешил к дороге, где вокруг возка с Наполеоном собрались шумящие гвардейцы.
– На кол его, собаку! – раздавались крики.
– Повесить скотину! – Другие были более милосердны.
– Молчать! – быстро сориентировался Сергей Викторович. – Какого черта?
Молчание было ответом. Молчание… и вид лежащего на снегу Петра Ивановича, укрытого простреленным в нескольких местах полушубком.
– Всем в сторону! Французов под арест! Пленных сюда!
Спустя час
– Ты, милок, не стесняйся, тут все свои.
Ласковый голос человека, будто в насмешку представившегося врачом, ввинчивался в мозг лежащего голым на брошенной в снег шинели пленника. И не уйти от того голоса в блаженную бессознательность – проклятый палач достанет и с того света, заставив отвечать на вопросы.
– Имя, звание?
И не хочется говорить, но воткнутые извергом серебряные иголки лишают воли и права выбора. Хриплым голосом допрашиваемый выдавил:
– Отставной прапорщик Чижов.
– Ну-с, с почином, сударь! – торжествующе произнес человек в круглых очках и обратился куда-то в сторону: – А вы, Сергей Викторович, о каких-то мамонтах изволите толковать.
– Не отвлекайтесь, Ипполит Станиславович, – откликнулся невидимый Чижову собеседник доктора. – Кто, куда, зачем?
– Так он уже представился.
– Замечательно, теперь пусть говорит.
– Это мы запросто. – Муховецкий достал из черепахового футляра еще одну длинную иглу и улыбнулся отставному прапорщику. – Сударь, даю гарантию, что в случае искренних и правдивых ответов вы умрете быстро и безболезненно.
– Это нечестно! – Чижов побагровел, дернулся, но тело не слушалось. – Я требую справедливого суда.
– Чего вы требуете? – искренне изумился доктор.
– Суда.
– И Его Императорское Величество в качестве защитника? Не валяйте дурака, любезный, имейте мужество умереть достойно.
Такая постановка вопроса Чижову решительно не нравилась, но его личное мнение мало кого интересовало. То есть вообще никого. С каждой иголкой, воткнутой доктором по одному ему известной системе, отставной прапорщик терял волю и становился все словоохотливей.
– Что значит «никаких поляков»? – удивился чуть позже капитан Акимов. – Ипполит Станиславович, голубчик, вы уж поспрашивайте точнее.
Можно было понять огорчение Сергея Викторовича: из допроса пленного совершенно не вырисовывалось никакой политики, и за покушением на Наполеона не торчали польские или английские
