Закончив разделку заготовки, Олеша вновь побросал железные обрубки в горн, и Лю начал качать мехи, раздувая притухший было огонь.
— Сил моих больше нет, Селим-ака… — внезапно вырвалось у кузнеца Олеши. — Нет сил, понимаешь?
Старый магометанин понимающе кивнул.
— Мой понимай, Олеша. Мой всё понимай… Такой работа делай — помирай надо. Однако не хочу пока. Работай не хочу тоже. Как быть, Олеша?
Нефритовые драконы грозно щерили пасти, охраняя вход в шатёр Повелителя Вселенной, величайшего из величайших хана Угедэя. Елю Чу Цай усмехнулся: каменные драконы, сколь бы не напускали на себя грозный вид, неспособны защитить что-либо. Защитой, опорой и реальной силой всегда являются мечи воинов.
Нукеры, охранявшие вход изнутри, дружно поклонились при виде главного советника Повелителя. Елю Чу Цай чуть кивнул в ответ. Давно уже миновали времена, когда стражи бесцеремонно ощупывали его при входе, проверяя на предмет отсутствия оружия. ЕлюЧу Цай снова усмехнулся. Как бы не пыжились рядовые монгольские номады и мелкие степные ханы, утверждая превосходство монгольской крови над всеми остальными народами мира, управление громадной империей, созданной гением Чингис-хана, требовало прежде всего мозгов. Именно потому он, Елю Чу Цай, достиг столь высокого положения при дворе Повелителя Вселенной, несмотря на «низкое», немонгольское происхождение. Многие из тех, кто был против, уже давно покинули этот бренный мир — кто умер от различных, внезапно навалившихся хворей, кто бесследно исчез в необъятной степи, а кто и расстался с головой, отсечённой острым клинком по приказу самого Угедэя. Или того хуже — высунул синий язык, удавленный тетивой от лука…
— Привет тебе, о величайший Повелитель Вселенной! — склонился Елю Чу Цай до земли, входя в покои самого Угедэя. — Ты звал меня?
— Привет тебе, мудрый Елю Цай, — возлежавший на шитых золотом шёлковых подушках Угедэй приглашающе похлопал по ковру. — Да, я тебя звал. Сейчас подойдут остальные члены Великого курултая. А пока что я хотел бы поговорить с тобой лично, один на один.
Китаец сел напротив Угедэя, аккуратно подогнув полы роскошного халата, и выжидающе замер.
— Мы должны решить один важный вопрос — стоит ли продолжать поход к Последнему морю? — вновь заговорил Угедэй. — Последние события в Урусии ставят под сомнение целесообразность такого похода. Потери, которые понёс Бату-хан, огромны. Стоит ли устилать костями наших воинов путь к славе Бату?
Угедэй наклонился вперёд, понизив голос.
— К тому же мне известно, что молодой Бату открыто разрешает называть себя Повелителем Вселенной. Между тем Повелитель Вселенной пока что один — я.
Елю Чу Цай немного подумал.
— Ты как всегда прав, Повелитель. Ты и только ты. Молодой Бату позволяет себе слишком много, даже для джихангира. Однако вот послушай мои рассуждения.
Китаец выдержал паузу, подбирая слова.
— Разумеется, потери огромны. Но не так ужасны, как кажутся на первый взгляд. На смену павшим бойцам подрастают новые. Сколько юных монголов мечтают о подвигах, о славе, снисканной в походах? Нельзя лишать их этого права. Иначе всё вернётся к тому, что было до великого Чингис-хана, когда монголы резали друг друга, вместо того, чтобы воевать с общим врагом.
— Это всё так, мой мудрый Елю Цай, — Угедэй протянул руку вбок, и назад рука вернулась уже с пиалой чая. — Но основная слава достаётся не юнцам из стойбищ. Бату копит славу не хуже, чем золото.
Китаец улыбнулся.
— Все любят славу и золото, Повелитель. Однако поход СЕЙЧАС останавливать нельзя. Нам известно, что в городе Кыюв сидит умный и жёсткий урусский коназ Магаил, мечтающий собрать вокруг себя все земли, некогда подлежавшие власти Кыюва. И, надо признать, он многого достиг. Нельзя дать ему такой возможности. Урусия должна так или иначе стать частью улуса Джучи.
Елю Чу Цай помолчал.
— Я полагаю, что для похода на Кыюв и далее всю южную Урусию следует бросить все силы. А после того, как урусские земли лягут под копыта монгольских коней, следует отозвать Гуюка и Менгу вместе со всеми их туменами. И пусть молодой Бату продолжает поход дальше.
Угедэй хмыкнул раз, другой и заулыбался.
— Я всегда знал, что у тебя светлая голова, ЕлюЧу Цай. Думаю, Великий Курултай примет правильное решение. Не может не принять!
Китаец тоже вежливо улыбнулся в ответ. Трудно не принять правильное решение, которое выдвигает сам Повелитель Вселенной. Тот, кто не может принять правильное решение, долго не живёт. И пусть молодой наглец Бату идёт в последний путь к Последнему морю. А вместе с ним и старый Сыбудай.
Китаец улыбнулся чуть шире. Сыбудай — это было самое трудное. Старик был хитёр как змей, видел Елю Чу Цая насквозь, и был очень, очень опасен. Однако слишком много времени проводил в степи среди своих воинов и слишком мало в шатре Повелителя Вселенной. И потому проиграл.
Конь фыркал и всхрапывал, но послушно тянул соху, и жирная земля раскрывалась, выворачивая наружу червяков, за которыми жадно охотились грачи, буквально идущие по пятам за пахарем.
— Потерпи, Буланко, сейчас передохнём. Вот ещё круг, и всё… — Никита на ходу отёр пот рукавом и тут же снова ухватился за рукояти сохи.
Весь Семидолы находилась в двадцати верстах от Киева, так что в тихую и ясную погоду иной раз удавалось услышать отдалённый перезвон колоколов Лавры, или даже других церквей. Тогда поселяне останавливались и крестились на звук… В самих Семидолах церкви не было, одна часовня без колокола. Непорядок вообще-то, надо бы справить колокол, да где взять средства?
Никита вздохнул. Да, совсем зажали поселян люди великого князя Михаила Всеволодовича. Подати, дани и выплаты что ни год, то новые. Дай, дай, дай… Да тиуны княжьи и себя ещё не забывают, последнее норовят отнять… Не уплатишь какую подать, заявятся с мордастыми скуловоротами своими, нательный крест снимут, последнего курёнка утащат… А как коровёнку сведут, тут и детишкам конец. Ладно, коней пашенных князь запретил отнимать. Что толку с мужика безлошадного? Не работник он уже будет, не хлебопашец, токмо на большую дорогу с кистенём идти…
Да подати-то ладно. Всё же, как ни крути, под рукой великого князя Михаила спокойно жить стало. Уж сколько лет не видать набегов половецких. Пять? И с разбойниками круто разобрался Михаил Всеволодович. Никита поёжился, вспоминая, как в позапрошлом году люди князевы с собаками вылавливали лесных татей. Кто не бросил дубьё да рогатины сразу, тех посекли без разговору, имени не спросив. А кто успел бросить, горько в том раскаялся. Расправа была короткой — срубят осину или берёзу, оставив кол по пояс торчать, да на тот кол-пенёк и усадят татя. С тех пор безопасно стало в лес ходить, да и на дорогах тоже тихо…
