Да, жить бы да жить… Однако, похоже, кончается тихая жизнь. Прошлой осенью подступили под Киев рати народа неведомого. Проезжие купцы сказывали, что звать их тарытары, и питаются они сырым мясом, и даже человечиной вроде как… Правда, штурмовать Киев не решились поганые, не пустил их через Днепр князь Михаил. В отместку поганые осадили Чернигов, удел Михаила Всеволовича. Людей нератных из города, правда, по княжьему слову водой вывезли, да подмогу подогнали… А всё равно не устоял Чернигов. Ратники, те, кто уцелел в осаде, ушли с последней водой, запалив город. Знающие люди говорят, на эту осень снова можно ждать поганых… Конечно, Киев им не взять, там стены такие — оторопь берёт, и ратных людей столько… А бедных поселян кто оборонять станет? Успеешь в лесу схорониться с коровёнкой да лошадкой, считай, счастье. Ну а всё остальное как Бог даст.
Настроение у Никиты испортилось. Пашешь, сеешь, а урожай кому достанется… Он вспомнил изумление, которое испытал, будучи в Киеве. Дома-то, дома какие! В два яруса хоромины срублены, наличники резные, крыльцо каждый норовит поставить богатое, да покрашено всё красками яркими… Загляденье! Конечно, можно им за стенами киевскими богатством выхваляться. В деревне же никто и не помышлял ни чём подобном. Селяне с малолетства приучены к мысли, что дом твой — прах один. Даже зажиточные мужики лепили хаты-мазанки под соломенной крышей. Всё равно сожгут, не на этот год, так на другой… Какой смысл стараться? Да и из имущества ценилось только то, что можно на себя надеть либо в землю зарыть, а прочее всё не твоё, считай. Придут и заберут.
— Всё, Буланко, хорош! — Никита остановился на краю поля, выходившего к лесной опушке. Вот так подумаешь, подумаешь, и руки опускаются. Нет, лучше и не думать, пожалуй…
Никита охнул. Из-за леса выезжали всадники в богатых одеждах, на передовых вызывающе ярко сверкала броня, и над головами полоскался стяг, недвусмысленно предупреждая всех — едет великий князь Киевский. Посторонись!
Хлебопашец низко склонился, и уже не видел, как мимо проезжала многочисленная свита, плотно окружавшая двух всадников — самого великого князя Михаила Всеволодовича и молодого князя Ростислава Михайловича, едущих бок о бок. Впрочем, всадники не обратили на землепашца никогого внимания.
— …Ты сам подумай, Ростиша, у кого больше нам просить подмоги? Вся Северо-восточная Русь лежит в руинах. Новгороду самому бы отбиться от немцев, равно и Полоцку. С Олега Курского пользы как с козла молока. Одного Даниила мало будет для отпора поганым.
— Воля твоя, тато, не верю я, что Кондрат Мазовецкий двинет полки свои нам на подмогу. С чего вдруг? Угроза землям его неявная покуда. Наоборот, ослаба наша как бы на руку ему.
— Если бы ослаба, тогда конечно. Однако гибели Киева и всей земли русской не пожелает он. На крайний случай золото есть, дабы придать мыслям Кондрата правильное течение. И потом, он мне какой-никакой родственник…
Беседа стала неразборчивой, всадники удалялись. Последними проехали двое здоровенных мужчин в чёрном, которых можно было бы издали принять за монахов, если бы не отсвечивала кольчуга. Они мельком, но цепко оглядели согнутую фигуру близ дороги, и Никита ощутил лёгкий холодок меж лопаток — так смотрят заплечных дел мастера. Разогнувшись наконец, он проводил взглядом удаляющийся отряд. Да, дела… Ладно. Дела то княжьи. Его же дело землю пахать.
Где-то совсем недалеко куковала кукушка. Савва, замерев, слушал и считал. Раз… два… три… четыре…
Кукушка замолкла внезапно, точно чем-то напуганная. Подождав несколько мгновений, Савва вздохнул. Четыре года, выходит, жить ему осталось. Маловато, конечно. Только-только третий десяток разменял… Однако, по нынешним временам и четыре года, пожалуй, срок изрядный. Тут никто не знает, будет ли завтра жив.
Утренний туман полз языками, еле двигаясь. На кольчуге и шеломе оседали мелкие капельки росы, и вся воротная башня потемнела от сырости. Надо же, какой туман… А впрочем, здесь, во Пскове, туманы летом дело обычное. А осенью дожди серые, беспросветные… Суровая тут земля. Вот в Киеве, там летом даже ночью тепло, без рубахи можно ходить и не замёрзнешь. А в греческой земле, купцы говорят, так и зимой снега не бывает. У нас тут снега по грудь лежат, а там всё зелёное, и сено на зиму не заготавливают греки… Красота…
Из тумана донёсся невнятный звук, скрипели колёса и фыркали кони. Ещё чуть, и вот уже из седых полотнищ проявляются тёмные пятна, на глазах обретая плоть.
— Эй, на башне! — хорошо поставленный зычный голос огласил окрестности. — Пустите гостей погреться!
— Кто такие? — стараясь придать голосу не меньшую зычность, прокричал Савва, чуть наклонясь вперёд. Обоз из дюжины телег остановился перед самыми воротами, и с передней повозки спрыгнул человек, одетый в немецкое платье.
— Торговые люди мы, из Риги едем! — человек говорил почти без акцента. — Товары немецкие везём в Новгород, да и ко Псковскому торгу кое-что припасёно у нас!
— А чего рано так? Ворота закрыты покуда!
— Кто рано встаёт, тому и Бог подаёт! Кто-то же должен в торгу первый оказаться, так почему не мы?
Действительно, ворота должны были вот-вот отпереть. Время, однако…
— Ждите, сейчас старшого позову! — Савва повернулся и пошёл к люку, из которого торчала деревянная лестница с окованными сталью тетивами.
В караулке уже проснулись. Старший стражник сидел на лавке, перематывая портянки.
— Слышь, Олекса Жданыч, там купцы…
— Купцы-то купцы, а кто это тебе велел караул оставлять? Устав забыл?! А ну, марш наверх! Брячко, Степан, Онфим — с ним вместе!
Действительно, устав не дозволял оставлять сторожевую площадку на верху башни безнадзорной. Обычно дежурили по двое, но сегодня Сёмка, напарник Саввы по караулу, так маялся животом, что не столько в карауле стоял, сколько внизу, в нужнике сидел… Вот и сейчас там отдыхает.
Трое окликнутых ратников уже брали луки и тулы со стрелами, напяливали шлемы поверх холстинных летних подшлемников.
— Веди нас, великий воевода! — подмигнул пожилой, кряжистый Степан, и вся караулка загоготала. Савва был самым младшим среди воротной стражи, и оттого караулить ему чаще всего выпадало под утро.
Поднявшись наверх, ратники заняли места согласно уставу — каждый у своей бойницы. Четверо хороших стрелков наверху — сила грозная. Случись в обозе лихие люди, или, не дай Бог, лазутчики вражьи…
Окованные железом ворота со скрежетом разошлись, но задняя решётка оставалась покуда опущенной. Хозяин обоза махнул рукой, и первая повозка вползла в разверстый зев башни. Из калитки выбрались сам Олекса Жданыч с мытарем, пошли вдоль обоза, знаком приказывая откинуть укрывавшие товар грубые холстины. Савва улыбнулся. Первым в торгу возжелал быть купчина… Первого-то обыщут как раз до нитки. Потом уже, когда подустанут стражники, да телеги пойдут одна за одной, так и беспошлинно какой-нибудь товар провезти нетрудно. А сейчас — знай плати, купец, за нетерпенье своё.
