Или сам затаскивал свое тело обратно в яму. Чтобы все выглядело так, что он оттуда так и не выбрался. Только про его руки чертова сука забыла. У них не осталось глаз, она не могла смотреть их глазами — вот и забыла, в каком положении оставила его руки…
Запах был чудовищный, и первый раз я был рад, что туман глотал свет фонаря, не давая рассмотреть мелочей. Я не хотел разглядывать эту простреленную голову, две недели пролежавшую в земле меж двух других тел.
Я ткнул его носком в плечо, ощутил мерзкую податливость распадающейся плоти. Он не шелохнулся.
Бочком я двинулся дальше, мимо него. Косясь, не нырнет ли его рука, сейчас такая бессильная, ко мне. Краем глаза заглянул в яму под его согнутыми ногами.
Кавказец был там. Лежал так, как его и бросили туда Гош с Виктором.
Не спуская луч фонаря с трупа блондина, я отступил на шаг. Помедлил несколько секунд, но ничего не происходило. Ничего.
С чего я взял, что она сделала это нынешней ночью?
Две недели назад она сделала это. Когда мы уехали, она пришла в себя, и трупы были еще свежие. Еще не все клетки были мертвы. А простреленные головы… Если она может залезать в голову — как‑то влиять на нейроны мозга, то почему она не могла попытаться действовать на похожие нейроны в мышцах, заставить мышцы сокращаться напрямую, без нервных импульсов от мозга?.. Нервные клетки, они же похожие.
Похожие, да все же разные. Старик говорил, что так — вздергивая по отдельной мышце, влияя на отдельные клетки, — могут только жабы.
Руку кололо ужасно, я сунул пистолет в карман. Сразу не отпустил, ожидая, не случится ли чего‑то теперь. Но секунды ползли, боль в руке нарастала, а ничего не происходило. Я разжал пальцы, дал Курносому провалиться в глубину кармана и вытащил руку.
Да, две недели назад. Кое‑что это объясняет… Кроме самого главного. Старик не знал, что некоторые чертовы суки умеют то же, что и жабы.
Рукавом плаща я зажал нос. Еще раз обвел фонарем тела. И пошел, засеменил, побежал прочь.
Только у ворот гаража я остановился, выдохнул до предела и втянул полную грудь воздуха. Свежего, чистого осеннего воздуха. Десять минут назад воздух здесь казался мне смрадным, но теперь этот воздух был чист и сладок.
Чертова сука… Надо же… Никогда бы не подумал, что она на такое способна…
Хорошо, что в телах оказалось слишком мало жизни. А если бы она дотащила одного из них до дома? До подвала? Заставила бы выбить задвижку из крышки погреба?..
По вискам мазнуло холодком, я собрался, стянулся в твердый комок, выгоняя непрошеное касание, но оно уже само убралось. Вот и приветствие. Все‑таки спала, только проснулась? Помяни черта, он и явится…
Она снова затаилась, словно пропала.
Я двинулся к дому, потом вспомнил про пакет с едой и вернулся к машине.
В доме было тепло. Луч фонаря вдруг стал ярким и длинным, уперся в дальнюю стену, рассеялся, осветив прихожую.
Туман хлынул вслед за мной сырой, холодной волной, протягиваясь мутными белесыми языками, я скорее захлопнул дверь. Мне хотелось сохранить в доме сухой прозрачный воздух. Здесь сразу стало легче, будто сбросил тяжелую ношу.
Где‑то вдалеке загремела цепь, щелкнул выключатель, и далеко впереди, почти на другом конце дома, у главного входа, высветился дверной проем.
Задний корпус дома когда‑то использовался для праздников. Три комнаты шли анфиладой — если можно назвать комнатами эти большие помещения. Та, что сейчас была ближе всего ко мне, — игровая, наверно. Дальше совсем уж огромный зал, видимо для танцев. По ту его сторону парадная столовая.
Дальше холл, между лестницей и главным входом. Именно там горел свет, освещая сквозь распахнутые двойные двери парадную столовую, бросая отблески сквозь зал, через третью комнату до самых моих ног. Я выключил фонарь и стал отирать ботинки о входной коврик. Особенно тщательно носки.
Снова звякнула цепь — и в далеком светящемся проеме появилась Диана.
— Мой господин, — приветствовала она с улыбкой, оставаясь в дверях.
Цепь не пускала ее дальше. Хотя нет, метров десять она еще могла бы выбрать… если бы хотела.
Она сладко потянулась, и свет сквозь тонкий шелк обрисовал ее фигурку. Тонкая и грациозная, как кошка.
Кошка… Тигры тоже кажутся милыми кошками, только издали и пока они видят твое лицо. Но повернись к ним спиной — и узнаешь, что это за милые кошечки…
На что еще она способна?
Я двинулся через комнаты.
— Надеюсь, вы выспались?
— Выспалась… но проголодалась.
— Это поправимо.
Диана втянула воздух и замурчала:
— Как сладко пахнет!
— Пончики.
Я свернул в столовую, она шла следом, позвякивая цепью.
— Но надеюсь, кроме сладких булочек вы привезли еще что‑то съедобное?
— Полный пакет.
Я поставил пакет на стол и стал выкладывать плоские картонки нарезок.
Диана кружилась вокруг, как голодная кошка.
Но когда я выложил несколько яблок и пяток киви и пакет опустел, Диана помрачнела:
— А где еда?
— А это?
Она удивленно вскинула брови, с подозрением разглядывая меня.
— Влад, вы в самом деле называете это едой?
— А что же это?
— В лучшем случае закуски… Я надеялась, вы привезете свежей рыбы, мяса, овощей… Приготовите что‑нибудь вкусное…
— Приготовлю?..
— Да… — Она замолчала, хмурясь. — Почему вы так смотрите на меня, Влад?
— Мучаюсь совестью. Это ничего, что стол сервирован без свежих цветов?
— Но…
— Еще забыл камин вычистить и не успел воском полы натереть!
— Влад, вы говорите так, будто бы готовили лишь для меня… а и не для себя тоже.
— Меня и это устраивает.
Диана вздохнула, возвела очи горе:
— О tempora, о mores…
— Диана, если вы не хотите есть… — Я сгреб нарезки к краю стола, чтобы запихнуть их обратно в пакет, но она коснулась моей руки.
— О… — Диана мягко улыбнулась. — Разве мой господин не простит меня великодушно? Меня и мои ужасные привычки… Кажется, очень скоро я избавлюсь от них даже если сама того не желаю…
Я не стал ее слушать, ее шпильки мне уже порядком надоели. Сходил на кухню, принес большое блюдо и выложил туда скопом все нарезки.
Потом уселся в другом конце стола и стал чистить киви. Резал его ломтиками и ел. Терпеливо ждал, пока Диана утолит голод.
Словно нарочно, она ужасно медленно орудовала ножом и вилкой, кромсая тонкие куски нарезки поперек, отправляя мясо и рыбу в рот совсем уж крошечными кусочками. Хлеб она почти не ела. Пару раз отломила по чуть‑чуть, даже не доела один ломтик белого хлеба. Видимо, за последние дни она его наелась в виде галет. А может быть, и до того не очень‑то жаловала.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
