Словно услышав мою мысль. Зайченко сделал короткий шажок вперед и поравнялся с Горицким. Взор наместника встревоженно метнулся к нему и снова остановился на командире. Он пожевал губами и обманчиво-расслабленно откинулся на спинку трона. Ничего не скажешь — умеет владеть собой.
— Отдыхайте, — он вяло взмахнул рукой, указывая на выход, — Тешуб покажет вам ваши покои и распорядится о ужине.
Мы неспешно, с достоинством покинули зал. Тешуб вышел следом, то и дело нервно озираясь.
— Не стоило так разговаривать с Наместником Императора! — попенял он нам. — Вас он пока тронуть не может, но кому-то все равно придется стать жертвой его гнева. Лично я предпочитаю в такие минуты держаться подальше от Астиага.
— Ты еще не видел, что бывает, если разозлить Олега! — поделился откровением Зайченко. — Демоны разбегаются!
Сотник недоверчиво покосился на меня. Я сделал вид, что ничего не заметил.
Комнаты, отведенные нам Астиагом, оказались на третьем этаже цитадели — этажом выше аудиенц-зала и двумя ниже личных покоев наместника. Этаж между нами, судя по разъевшимся мордам, занимала сотня личной охраны. Значит, нас уважали, и это радовало: не люблю, когда об меня пытаются вытереть ноги.
В большом зале за длинным обеденным столом уже сидели Антоныч и бледный, но привычно хмурый Строганов. Вокруг стола, рассчитанного дюжины на три едоков, сновали слуги.
Я, любопытствуя, заглянул в одну из примыкающих к залу комнат и оказался в спальне. Обставленная по-спартански — без гобеленов и прочих восточных излишеств — она тем не менее обладала одним очевидным достоинством — тяжелые двери запирались изнутри на массивный засов, а в узкую щель окна не пролез бы никто крупнее отощавшей мышки.
Две кровати, застеленные шелковым бельем пастельных тонов, сулили приятный отдых, однако, положив руку на одну из них, я обнаружил тощенький матрац, сквозь который легко прощупывались доски. Что ж, все не на камнях… хотя в гостевой резиденции было не в пример роскошнее.
— Олег! — В дверь просунулась сияющая физиономия Сергея. — Заканчивай экскурсию — ужин на подходе!
Я присоединился к чинно рассевшейся вдоль стола команде. Тешуб занял позицию у выхода и категорически отказался от участия в трапезе, сославшись на суровость армейского устава, предписывающего питаться вместе со своими бойцами. Может быть, он и не солгал, а может, просто не захотел делить пищу с потенциальным врагом — кто его знает?
Вереница слуг усердно сновала между кухней и нашей компанией, расставляя многочисленные блюда, наполненные всяческой некогда летавшей, бегавшей и, кажется, даже ползавшей снедью. Все это изобилие источало одуряющие ароматы сочного мяса и южных пряностей. Пустой желудок заурчал и радостно запрыгал, предвкушая намечающийся праздник обжорства. Я его понимал — последний раз он общался с горячей пищей прошедшей ночью.
А винцо, поданное в орнаментированных эмалью кувшинах, оказалось слабым и кислым. Петрович со Свиридовым, общеизвестные любители приличного коньяка, обреченно поморщились, но в соответствии с популярным изречением отказываться от халявы не стали. Мы с Сергеем тоже — нам привередничать не полагалось по сроку службы. О командире и сидящей одесную от него Наталье я не беспокоился — Горицкий, имея желание, наколдует все что захочет и, конечно же, поделится с единственной в команде дамой. Можно было расслабиться и впервые с момента прохода сквозь портал наслаждаться покоем — нечисть истреблена, царек запуган до икоты, чего еще желать для полного счастья?
Но радоваться жизни почему-то у меня получалось все хуже и хуже. Настроение портилось, кусок не лез в глотку, даже вино не пьянило. Я поднялся и сообщил о своем желании выспаться. Горицкий кивнул, а Свиридов проводил меня сумрачно-оценивающим взором, решая, стоит ли ему применять свое искусство или я к утру приду в себя без посторонней помощи.
* * *
Хотя в каждой спальне стояло по две койки, число свободных комнат позволяло обойтись без дружеского храпа над ухом. Так я и сообщил появившемуся на пороге Сергею. И меня абсолютно не волновали соображения безопасности. Даже саму идею продолжить посменное ночное бдение я воспринял со скепсисом, но согласился, узнав, что до утра меня дергать не собираются. Вообще мне никого не хотелось видеть. Как можно дольше. До утра как минимум.
Усталость навалилась, едва голова коснулась подушки, но сон не шел, теснимый угрюмыми мыслями о происходящих во мне переменах. Я вспомнил, как бесшабашно мотался среди вихрей еще несколько часов назад, дрался на горном тракте днем раньше, как метал огненные шары, заливая пламенем склоны холма у поселка упырей, скользнул назад в свое бытие на протяжении последнего месяца… Кажется, я постепенно терял человечность, становясь кем-то похожим на героя недавно прочитанной рукописи… и мне это категорически не нравилось. Я был готов смириться с некоторой своей неординарностью, даже больше — я был готов крушить нечисть всеми доступными мне способами… но там, где родился и прожил всю сознательную жизнь, а не в проклятых богами закоулках альтернативных миров, имя которым — легион. Я не Горицкий, забывший, какой из миров его настоящая родина, и мне не нужна мощь скованного дьявола. Черт! Да, меня пугали даже свои собственные силы! Нет, надо уходить, пока еще портал открыт. Не хочу провести остаток жизни вдали от дома, неприкаянно скитаясь по чужим мирам и выясняя отношения с мириадами неведомых монстров!
Я открыл глаза, намереваясь пойти к командиру и сообщить, что с утра двинусь назад и буду ждать команду по ту сторону портала, но не смог оторвать головы от подушки. Конечности онемели, приковав меня к постели, словно чугунные гири. Из открытого рта вместо крика о помощи вырвалось еде слышное сипение. Последствия недавнего перерасхода сил или внешнее воздействие? Ответ близился.
* * *
Мерцающие огоньки укрепленных на стенах масляных светильников вздрогнули и дружно погасли, будто задутые порывом ветра. В погрузившейся во мрак комнате резко похолодало. Секунды, как капли смолы, тянулись и тянулись, не желая уходить в прошлое.
Неясное голубоватое свечение возникло у дальней стены, набралось сил и беззвучно перетекло к моему изголовью, приобретая облик призрачного скелета. Перламутровые блики струилось по костям, переливаясь, как северное сияние. Усиленные беспомощностью, ожили детские страхи. Ни закричать, ни броситься прочь. Я был заперт в тюрьме собственного тела.
Призрак замер у изголовья, и только слабые дуновения сквозняка заставляли колыхаться его полупрозрачный силуэт. Долгие минуты ничего не менялось, лишь холод продолжал вгрызаться в мои кости. Затем тень медленно склонилась над моим ложем и протянула ко мне тонкую костлявую руку. Она коснулась моей кисти, и леденящее присутствие смерти заставило пресечься и без того слабое дыхание.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
