Садовые ворота были распахнуты, и Джем, громко крикнув: «Хелло!», направил Принца прямо к дверям. Я видела, как кто-то выбежал из холла, и протянула руки навстречу маме.
Но это была не она. Это был Ричард. Мама шла сразу за ним, но Ричард был первым, кто спрыгнул со ступенек и подбежал к нам.
— Джулия! Слава Богу! — воскликнул он. — Я возьму ее, Джем. Осторожней с этой рукой.
Тут мама оказалась рядом со мной и прижалась прохладной щекой ко мне.
— Бедняжка моя! — ласково проговорила она. — Ты упала?
Я открыла было рот, чтобы ответить, но руки Ричарда слегка сжимали мою талию. Я смотрела в его знакомое лицо, участливо склонившееся ко мне. Ричард был самым близким для меня человеком с тех пор, когда я начала осознавать себя. Его глаза искрились, он тепло улыбался мне, но в самой глубине глаз таился огонек жестокости.
— Расскажи все твоей маме, Джулия, — сказал он, и его голос зазвенел от сдерживаемого смеха. — Расскажи нам всем, что с тобой случилось и как ты умудрилась так сильно повредить руку.
Но это было невозможно.
Я так же не могла сказать маме правду, как не могла бы произнести ей в лицо какую-нибудь непристойность. Мне было невыносимо стыдно. Стыдно за нее, стыдно за Ричарда, стыдно за саму себя.
Мое горло сжалось, и слезы опять потекли по моему лицу.
— Я упала. Я упала с Мисти, а она убежала.
Ричард сразу повернулся и повел меня в дом, мама, придерживая мою здоровую руку, шла рядом. Ричард помог мне лечь и, выходя из комнаты, немного помедлил у двери. Он смотрел на меня, его лицо светилось радостью, и он заговорщицки мне подмигнул. После этого он вышел.
Я спала до обеда, и, когда я проснулась от звука открываемой двери, мама стояла у моей кровати с подносом в руках.
— Чай, — сказала она. — Чай для инвалида. Джулия, моя дорогая, я даже не могу сказать тебе, как ты нас напугала!
Я попыталась улыбнуться, но тщетно. Мои губы так дрожали, что я едва могла говорить.
— У меня болит запястье, — как ребенок, пожаловалась я.
Мама взглянула на. него.
— Боже милосердный! — вскрикнула она. — Тут ужасный синяк и, может быть, даже перелом. — С этими словами она поставила поднос и выбежала из комнаты. Я услышала, как она сбежала вниз и стала звать дядю Джона.
Когда они оба вошли ко мне, дядя Джон взглянул на мою руку, скрюченную от боли и синюю, как ирис.
— Перелом, — сказал он маме. — Вам лучше выйти, Селия. Мы с Джулией управимся сами.
— Может быть, мне остаться? — вопросительно взглянула на меня мама.
— Нет, — сказала я, хотя я так нуждалась в ее ласке.
Лечение сломанной кости было болезненной процедурой, даже жестокой. Но каким-то странным образом я жаждала этой боли. Она была одной из тех немногих вещей в мире, в которых я могла быть уверена. Боль сломанного запястья. Уголок неба Вайдекра, видимый из моего окна. Лукавая улыбка Ричарда.
— Тебе следует остаться в постели, — сказала мама, глядя на мое бледное лицо, когда дядя Джон позволил ей вернуться комнату.
— Хорошо, — слабо сказала я.
— Тебе бы хотелось что-нибудь?
Я задержала дыхание. Я знала, что должна рассказать ей все. Конечно же, маме все должно быть известно.
— Мама… — начала я.
— Ричард сказал, что он пообедает здесь с тобой, — продолжала мама свою мысль. — Полагаю, тебе будет веселей в его компании, да, дорогая?
Я заколебалась. Птичье пение за окном казалось таким спокойным и умиротворяющим.
Я не смогла сказать ей это. Я не могла сказать, что он сделал со мной. Я не могла сказать ей, что произошло, сказать что сын дяди Джона и наследник Вайдекра — насильник.
— Хорошо, — прошептала я. — Пусть Ричард пообедает здесь.
— Договорились, — голос мамы звучал по-деловому. — Сейчас он в конюшне, смотрит твою лошадь.
Вдруг что-то будто разорвалось в моей голове — несмотря на одурь от лауданума и тяжесть моего греха. Я рывком села в постели и закричала маме:
— Нет! Мама, пожалуйста! Не позволяй ему трогать Мисти.
В замешательстве мама взглянула на дядю Джона, как будто в моем крике было что-то непонятное для них.
— Пожалуйста! — настойчиво повторила я. — Пообещай мне, мама, что ты не позволишь тронуть мою лошадь.
— Конечно, нет, дорогая, — мягко сказала она. — Конечно, обещаю, раз ты не хочешь этого. Я сейчас же пойду на конюшню и попрошу его уйти оттуда. Пусть Джем занимается лошадьми.
— Хорошо, — сказала я и откинулась на подушку.
— А теперь спать, — велел дядя Джон. — Спать до самого обеда. Больно не будет, Джулия, спи, пожалуйста.
Я улыбнулась ему. Но я уже едва видела его лицо, комната поплыла перед моими глазами. Думаю, что я заснула прежде, чем они вышли из комнаты.
Я спала до обеда. Мы с Ричардом обедали вместе, и Дженни Ходжет обслуживала нас, стоя у локтя Ричарда. Я ела мало, поскольку совсем не была голодна. Каждый раз, стоило мне взглянуть на Ричарда, я чувствовала, как мои глаза наполняются бесполезными необъяснимыми слезами. Я чувствовала себя виноватой. Виноватой в том, что произошло. Виноватой в том, что не рассказала всего сразу, как только оказалась дома, и теперь из-за моей трусости Ричард и мама, дядя Джон и я должны жить во лжи. Я не рассказала тогда, когда мне следовало это сделать. И сейчас я не могла ничего сказать. Я даже не могла заставить Ричарда прекратить улыбаться пошлой, заговорщицкой улыбкой.
Когда Дженни подала чай, она передала мне просьбу дяди Джона спуститься в гостиную, если я в состоянии, поскольку пришел Ральф Мэгсон и просит позволения поговорить со мной. Ричард вышел из комнаты, Дженни помогла мне надеть пеньюар, и я спустилась вниз. Я знала, что только нечто очень важное могло заставить Ральфа прийти к нам в такой час. Мне пришлось собраться с силами, чтобы спуститься вниз, и я бы не удивилась, если бы Ральф по одному моему виду догадался, что я лишилась чести и что я — лгунья.
Ральф и дядя Джон были внизу в библиотеке. Ральф в немногих словах извинился за то, что побеспокоил меня, я молча кивнула. Мы с ним не нуждались в долгих разговорах.
— Пропала Клари Денч, — коротко сказал он. — И я пытаюсь выяснить, кто видел ее в последний раз и не собиралась ли она уехать куда-нибудь на праздники.
Я едва понимала, что он говорит, в голове у меня стучало.
— Я видела Клари в холмах, когда мы все ходили туда встречать рассвет. Она ушла рано, сказав, что идет домой. И уезжать из деревни она никуда не собиралась.
— Я не думаю, что она способна уехать, никому не сказав ни слова, — обратился Ральф к дяде Джону.
— Вы полагаете, что с ней произошло несчастье? — требовательно спросил тот.
Ральф скривился и искоса глянул на меня, будто ожидая подсказки.
