Поневоле Дараван восхитился таковой убежденностью, если бы не постоянные косые взгляды, бросаемые в сторону настоятеля Ордена: то ли примас действительно во все это верил, то ли ему основательной промыли мозги в Ордене. Вернее, наверное, второе. После войны Орден особое внимание уделял идеологическому воспитанию, в котором королю отводилось ущербно малое место. Но его больше волновала реакция самого Магистра, а не его комнатной шавки.
Дровосек едва двинул рукой, совершив неопределенный со стороны жест. И Марциус тут же смолк. Сел, тревожно посматривая в сторону своего патрона.
- Слухи? - медленно процедил Магистр из глубин своего шлема. В голосе явственно слышались резкие металлические нотки, которые разительно не соответствовали самому тону, нарочито сухому и безэмоциональному. - Они всего лишь слухи. Орден един, как никогда. Перед лицом нашего общего врага. И негоже искать червоточины в своих друзьях. Орден никогда не отступал, когда Королевству грозила беда.
Он лгал и не краснел. Хотя, кто его знает, вдруг румянец стыда не обошел и его, но под сталью его видно не было. И Дараван не понимал зачем: уничтожение безвестной архивной крысы и парочки выживших из ума ветеранов показали бы силу Магистра, его неодолимое желание консолидировать Орден. В Закрытом совете его слова послужили бы весомым козырем. Но он врал. Почему?
Король не удержался и засунул палец под рукав, там, где крепился небольшой карман. Пошарив там, он нащупал краешек мягкой бумаги, сложенной вчетверо. Этот невод мог потянуть и более страшные тайны, которые Магистру было объяснять не с руки. В сообщении Соловей не врал — люди короля проверили описанное место и обнаружили кое-какие следы. И им едва удалось уйти перед тем, как на хутор заявились паладины и сожгли все к дхару.
Заметали следы. Что ж, это давало лишний козырь — не слишком убойный, но он позволял вырваться из патовой ситуации, в которой оказался благодаря воле Дровосека.
Король улыбнулся, открыто и почти искренне.
- Я безусловно рад это слышать, Великий Магистр. Орден — костяк не только нашей армии, но и всей Эратии. Вы, как факел, светящий в ночи и направляющий нас на путь. Воистину!
- Воистину! - повторил Закрытый совет, не несколько вразнобой.
Дараван подбоченился, опираясь на локоть. Обратил свой взор к командующему.
- Лорд Сигил, посвятите нас в детали плана. Возможно, понадобятся определенные корректировки.
Лорд-маршал встал и кивнул, готовясь к долгому и нудному разговору.
Освободившись лишь вечером, король вернулся в свой шатер. Следом тенью двинулся Робур. Только внутри своего шатра Дараван позволил себе расслабиться. Скинул тяжелый плащ, плюхнулся в резное кресло. Закинул голову, и взгляд его поневоле скользнул по текучим золотистым узорам, бежавшим по небесно-голубой ткани. Так и не понять сразу, что в центрах этих узоров находились тщательно замаскированные руны. Магические.
Рунная магия мелких бородачей не давалась людям. Что-то из магии земли, но со своими нюансами. К тому же, мало кто знал, что кроме кузнецов и механиков, у дварфов отличные ткачи-маги, могущие с помощью тщательно вышитых рун придать ей любое свойство. Невероятную прочность, долговечность или, как в случае с шатром, полная звукоизоляция. Ничто не могло покинуть этих матерчатых мягких стен без королевской воли.
- Гребаный Орден! - выдохнул Дараван и плеснул себе слабого вина из серебряного кувшина в кубок с королевскими печатями, стоявших на нешироком одноногом джаффском столике. Вино тоже было из-за моря Седрэ. Фруктовое, сладкое. И, как королю сейчас показалось, отвратительно-приторное. - И этих людей мы считаем светочами Веры?! Да пошли они все к дхару, где им и самое место...
- Ваше Величество! - Робур выдвинулся из тени, вытянув руки по швам.
Грубое, будто из камня тесаное лицо словно и не было способно выражать никаких эмоций. «Пуговки, - внезапно подумал король, - глаза, словно латунные пуговицы. Как у голема».
Оставалось лишь горько улыбнуться. Он сам его и создал, вытянул из петли и вознес наверх. Человека, превращенного в голема. Он вытянул его из петли, в которой осталась вся предыдущая жизнь, и вложил в пустую оболочку новое содержание.
- Ваше Величество! - повторил слуга, чуть поклонившись. - Соловей вновь запел.
Одновременно со словами в его руках появилось сложенный лист, который Робур подал, опустив глаза. Дараван принял письмо, развернул.
По мягкому пергаменту, тонкому и хрупкому бежали замысловатые четверостишия. Пустые, как сад по осени для непосвященного. Король улыбнулся, вчитываясь в строки и расплетая замысловатые узоры метафор. Этот поэтический код они с Соловьем выдумали сами — будущий агент оказался большим любителем поэзии. Этим они с королем и сошлись, который тоже любил почитать на досуге дешевой любовной лирики, ходившей среди придворных дам. Не самое мужское занятие, зато в итоге это позволило разработать специальный шифр, который могли понять лишь двое. Король и его Соловей.
Подняв взор от письма, король по привычке сложил его вновь, всунул в рукав, хотя, может быть, не мешало бы сжечь.
Робур с готовностью склонился к королю, хотя для этого не было никаких причин: их разговор не мог услышать никто, кроме них.
- Какие будут указания, Ваше Величество?
Дараван в задумчивости постучал гладким ногтем по подлокотнику. После коснулся острого гладко выбритого подбородка.
- Ждать, мой дорогой Робур! - Он помолчал, но недолго — пару мгновений. - Мы будем ждать. В этой партии фигуры уже ходят сами по себе.
3.
Боль превратилась в привычку.
Привычку предугадывать ее вспышки, нарастающие приливы, что захлестывали с головой, не оставляя в ней ничего, кроме пустоты страдания.
Джеремия дернулся, ощутив нутром движения соседа , и замер, прислушиваясь к ощущением, но тварь уже затихла. Правда, и беспокойный сон испарился без следа. Пришлось вставать, хотя до рассвета оставалось еще пару часов. Усталость тоже стала постоянным спутником, однако, она еще была не навязчивой, как боль. Ее еще можно было терпеть, уговаривая самого себя сделать шажок. И еще. И еще один.
До бесконечности.
Медленно, тщательно контролируя каждое движение, он поднялся, выпрямился. Конечности окоченели, слушались плохо, кости отзывались хрустом, только что это перед болью?
Когда Глазастик встал, на землю, белую, смерзшуюся, посыпались хлопья, столь же белые. Видать, ночью выпал снег. Небольшой костер, сложенный из хвороста и мусора, давным-давно потух, покрывшись ледяной коркой. Гоблин поправил осторожным движением сползающую с плеч мешковину, служившую ему и плащом, и одеялом. Лицо что-то стягивало, словно маска. Он коснулся кожи и почувствовал под пальцами холодную корку. Сколупнул — в руке остался темный осколок. Можно было ужаснуться, что за ночь его кожа промерзла до мяса, но ни желания, ни сил не оставалось. Сосед даровал ему кроме боли и невероятную, сверхъестественную выносливость. Умереть от переохлаждения можно было не бояться, как и многих других вещей, опасаться которых Глазастик учился с детства. Даже дикие звери обходили его стороной.
