Прокатилось эхо от пушечного выстрела из отдаленного Арсенала. Венеция пробудилась от недолгого сна.
Всю эту картину герцог наблюдал, стоя на палубе шхуны, оказавшейся английским судном, называемым «Эйри».
— Morning, sir![36] — осклабился в белозубой улыбке прошедший мимо матрос, и герцог не удержался от ответной улыбки.
По-видимому, его присутствие на борту не вызывало никакого недоумения у экипажа.
Генрих Роган еще раз окинул взглядом великолепную панораму города и порта и вернулся в каюту. Гречанка уже закончила свой утренний туалет и приветствовала его ласковым взглядом черных глаз.
— Вы восхитительны, мадам. Вам всегда все к лицу.
— Ах, мой Генрих, только не надо быть галантным. Будь собой, и ты будешь лучше всех. Сейчас юнга Кристофер подаст нам завтрак, а покончив с ним, мы сможем поговорить о делах.
— Скажи мне, Элина, почему ты не пришла на площадь сама?
— Ну, это долгая история. Я не хочу рассказывать ее натощак.
Вскоре подали завтрак, который показался герцогу простым, но здоровым. Ему нравилось на английском корабле.
— Ах, Киприда, мне хочется остаться в этой каюте навеки.
— Такой человек, как вы, не сможет заточить себя в четырех стенах надолго, даже если это стены венецианского палаццо.
— Вы правы, мне уже надоела эта республика торгашей и соглядатаев.
— Прибавьте к этому любителей доносов, и вы поймете, что заставило меня остаться на борту шхуны.
— За мной действительно плыла какая-то гондола. Вполне возможно, что это были люди, посланные Советом, но я сбил их со следа. И потом, в этом нет ничего личного, здесь все шпионят друг за другом.
— По моим следам идет охотник посерьезнее ваших патрициев, Генрих.
— О ком вы говорите, Элина?
— Об ордене Иисуса.
— Иезуиты?!
— Да, герцог. Но я, кажется, сбежала от них. Во всяком случае, на британце нет их агентов, за это я могу поручиться.
— Расскажите же мне вашу историю.
— Сначала я передам вам письмо Шевретты.
— Да, правда.
— Вот это мило, нечего сказать — родственные чувства.
— Не стоит сердиться на меня за то, что, получив записку от вас, я позабыл обо всем на свете.
Гречанка подала герцогу письмо герцогини де Шеврез. Де Роган вскрыл его и пробежал строчки глазами.
— Она пишет, что ждет ареста со дня на день. Неужели во Франции больше нет ни короля, ни королевы?
— Они есть, и это еще опаснее для таких, как герцогиня. Дружба одних сильных мира сего навлекает гнев других.
Герцог задумчиво посмотрел на гречанку.
— Время бежит, — с печалью в голосе произнес он. — Вот и я в изгнании. Только вы, богиня, все хорошеете.
— Не надо об этом, — неожиданно резко ответила гречанка и зябко передернула плечами.
— Но отчего!? Женщина не может не быть счастливой, если она выглядит так, как вы. Давайте же говорить о вас, мне интереснее всего этот предмет.
— Ну хорошо, — смеясь, сказала гречанка. — Давайте немного поболтаем обо мне, хотя вы совсем забыли о милой и очаровательной Шевретте.
— Ах да! Вот это письмо, Элина; я никогда бы не стал злоупотреблять вашей любезностью, но вы написали, что вернетесь во Францию и сможете передать письмо к ней… поэтому я набросал несколько строк…
— Если соблюдать точность — я не вернусь во Францию.
— Но в таком случае не стоит и говорить об этом письме.
— Напротив. Давайте его сюда. Нет, подождите. Вы внимательно прочли письмо Шевретты?
— Не очень. Мне трудно отвлекаться на что-либо еще, когда вы рядом.
Гречанка чуть улыбнулась, но глаза ее остались строгими. В них застыла какая-то отстраненность.
— Довольно безумств, Генрих. Шевретта предостерегает вас от некоего Рудольфи.
Роган вернулся к письму герцогини де Шеврез.
— Ах да! Бедняжке мерещатся всякие ужасы. Неудивительно, если ее положение так плачевно, как она описывает.
— Нет, Генрих. Вы прекрасно знаете свою родственницу: у нее мужской ум и храбрости достанет на двоих.
— Так что же?
— То, что вам следует принять меры. Его словесный портрет должен быть в письме…
— Да… темноглазый, невысокого роста, черные… Короче говоря типичный итальянец.
— Остерегайтесь этого человека. Он ведет какую-то дьявольскую игру и собирается приехать в Венецию с письмом, адресованным вам.
— По чьему поручению?
— Ваша светлость! Все написано в письме. Перечтите его еще раз.
— Шевретта выбрала неудачного почтальона, он лишает меня стройности в мыслях, — пожаловался герцог.
Он еще раз, теперь уже более внимательно, прочитал послание герцогини.
— Хорошо, — сказал де Роган. — Я буду настороже.
— Отлично, герцог, — сказала гречанка. — Предупрежден — значит, вооружен.
Роган вглядывался в точеные черты женщины, сидевшей напротив него.
— Элина, неужели вы только ради того, чтобы предупредить об опасности, грозящей мне со стороны некоего Рудольфи, предприняли это путешествие в Венецию? Мне, которому грозили пули и шпаги по меньшей мере сотню раз, а среди злоумышлявших на мою жизнь наверняка нашлась дюжина подобных Рудольфи.
Лицо гречанки походило на маску грустного клоуна.
— Нет, Генрих. Не только ради этого.
— Значит, Элина Макропулос просто хотела повидать меня?
— Элина Макропулос хотела выполнить просьбу своей хорошей подруги, которая очень боится за здоровье своего родственника.
— И все?
— Еще Элина Макропулос хотела уладить кое-какие старые дела, связанные с обстоятельствами своего отца.
— Здесь, в Венеции?
— А почему это вас удивляет, господин Роган?
— Элина, вы печальны, что случилось? Вас преследуют иезуиты? Отчего? Доверьтесь мне, неужели я не смогу помочь вам?
Гречанка посмотрела на герцога таким взглядом, каким мать смотрит на малыша-несмышленыша.
— Если бы речь шла о выигрыше сражения или любом другом деле, где успех приносит твердая рука, отважное сердце и острый клинок, я без раздумий прибегла бы к твоей помощи, Генрих. Но есть в мире вещи, неподвластные клинку. Тайны мироздания спрятаны за семью замками, и не следует людям вторгаться за запретные двери. Увы, отец был из тех, кто хочет заглянуть за полог. Он не сделался счастливее оттого, что ему это удалось. Единственная же дочь его принуждена теперь…
Женщина смолкла и провела рукой по глазам, словно стряхивая наваждение.
— О чем, о чем ты говоришь, Элина, я не понял ни слова! — вскричал встревоженный Роган.
— Нет, ничего, Генрих. Это все старые долги. Отец ведь был врачом, а значит, алхимиком. Многие влиятельные особы уверены в том, что алхимики могут превращать вещество в золото, могут отыскать секрет философского камня и прочее в том же духе. Отцу подчас приходилось нелегко, никто не хотел верить, что такое попросту невозможно. Ведь многие знали, что Иеронимус Макропулос умен, как сам царь Соломон. Ну вот и мне приходится расхлебывать кое-что из отцовского наследия.
