— Нет, ничего, Генрих. Это все старые долги. Отец ведь был врачом, а значит, алхимиком. Многие влиятельные особы уверены в том, что алхимики могут превращать вещество в золото, могут отыскать секрет философского камня и прочее в том же духе. Отцу подчас приходилось нелегко, никто не хотел верить, что такое попросту невозможно. Ведь многие знали, что Иеронимус Макропулос умен, как сам царь Соломон. Ну вот и мне приходится расхлебывать кое-что из отцовского наследия.
— Тебя поэтому ищут иезуиты?
— Ну да, конечно. В Клермоне они совсем было поймали бедную гречанку, но…
Тут Элина Макропулос рассмеялась недобрым смехом.
— Я оставила их с пустыми руками. А они уже торжествовали победу. Нет, Генрих, я не вернусь во Францию, но передам письмо в Тур, когда британец сделает остановку в Гавре или другом французском порту. Мне есть кого послать с твоим письмом к Шевретте.
Роган молчал.
— Что ты так смотришь на меня, Генрих?
— Я думаю о том, помнишь ли ты, как мы встретились впервые.
Глаза гречанки заблестели, в них показались слезы.
— Theot Okos![37] Помню ли я?! Конечно, помню, все помню! Я к тебе приехала в Венецию. Приехала, чтобы повидать тебя еще раз.
— Я ждал, когда ты скажешь это, Киприда, ждал, а ты все говорила про старые отцовские долги… Но почему — еще раз? Полно, мы увидимся еще много раз. Черт возьми! Мы вместе уедем в Швецию к благородному Густаву-Адольфу и будем жить в Стокгольме, где зимой с неба падает белый снег, а не льется вода за шиворот!
— Нет, Генрих, нет! Я знаю, что будет совсем иначе. Я чувствую! А ты не знаешь и поэтому молчи, молчи, неуклюжий, неотесанный, огромный еретик… Я не хочу, чтобы было так… но — я чувствую.
Глаза гречанки затуманились, мысли ее витали сейчас далеко.
— Я помню тот день, это было незадолго до рождества святого Иоанна. Отца схватили… Императору было плохо, с ним был припадок… отец вылечил его, но там был этот проклятый испанец… Он, он во всем виноват, будь он проклят… Курили благовония, служили торжественную мессу, звуки органа… А потом — этот огонь. Огонь во всем теле… Этот бред… И теперь я живу, будь он проклят и император вместе с ним. Живу, живу, Генрих, и даже не знаю, подействовало ли то снадобье или, может быть…
Гречанка разрыдалась. Роган бросился к ней, чтобы утешить ее, но женщина оттолкнула его.
— О Christos-Soter,[38] прости меня, если можешь, — говорила она, содрогаясь от рыданий. — Прости мои грехи, но ведь и ты поступил со мной жестоко! Очень жестоко. Да, я подсунула инквизиторам ту девочку, она и впрямь была ненормальной, и они уцепились за нее. Не сделай я этого, мне не удалось бы сбежать тогда, в Клермоне. Наверное, они пришли в ярость, когда поняли, что сумасшедшая Перье и ее полубезумный старый отец вовсе не то, что они надеялись получить. Да-да! Быть может, они сожгли ее. Но тогда — она сейчас с тобой, Христос всеблагой и всемогущий. А я, я… я — никогда не буду с тобой. И ни с кем. Я всегда буду… одна.
Женщина упала на руки Рогана почти без чувств.
Расставание было тяжелым. Герцог, печальный и недоумевающий, спустился в лодку, которая отвезла его к тому самому месту, где он сел в нее прошлой ночью. Вечерело. Снова пестрая публика потянулась к площади, снова кафе и казино, расположившиеся под портиками, с трех сторон окружавшими площадь Святого Марка, принялись наполняться любителями вина и острых ощущений.
Проходя мимо площади, герцог Роган постарался обойти шумную толпу стороной. У подножия Лестницы Гигантов он заметил знакомую фигуру. Это был его гондольер Гвидо. Герцог остановился в тени, желая проверить возникшую догадку.
Гондольер крадучись взбежал по ступеням и, опасливо поглядывая на алебардщика, стоящего на страже у Дворца, приблизился к одному из отверстий в дворцовой стене, окруженных барельефами в виде львиной головы, которые были известны тем, что в них опускали тайные доносы. Гвидо опустил в «Львиную голову» свернутую в трубочку бумагу и заскользил по лестнице, спеша убраться подальше.
Герцог понял, что его гондольер только что донес правительству Республики о том, что его синьор вчерашней ночью тайно отправился на свидание, переоделся в костюм Арлекина и исчез на сутки, уйдя от погони верных людей, оплачиваемых государством для службы подобного рода.
Когда Роган проходил мимо алебардщика, тот вытянулся и отдал герцогу честь. Он был одет в мундир далматинской гвардии и узнал своего командира.
Глава шестьдесят третья
Два иезуита
В одном из монастырей города Нанси, находящегося в Лотарингии, появился монах, внешность которого обращала на себя внимание с первого взгляда. На вид ему можно было дать лет двадцать восемь — двадцать девять, хотя его близкие друзья, а их было всего двое или трое, знали, что он выглядит несколько старше своего возраста. Этот человек имел привычку много думать, много молчать и мало говорить, а задумчивость и размышления, как известно, старят.
Его нежная кожа сияла матовой белизной, а в красивых черных глазах, которые он обычно скромно опускал при разговоре почти с любым собеседником, светился ум. Случалось, в них загорались молнии, но стоило только им сверкнуть раз-другой, как они уже угасали, скрытые завесой благоразумного смирения и, видимо, напускной кротости.
Методичный голос его редко нарушал тишину монастырских сводов — монах предпочитал чаще слушать, что говорят другие.
Движения его были изящны, смех — редок и благозвучен, однако упругая походка и статная фигура выдавали в нем скорее военного человека в недалеком прошлом, чем книгочея или церковника.
Случайно или по некой закономерности он выбрал тот монастырь, который находился рядом с коллегией иезуитов. В этом, впрочем, не было ничего необычного, так как коллегиумы, находившиеся под руководством этого ордена, пользовались особой репутацией и в них получили образование многие прославленные люди Франции и соседних стран. Чтобы читатель не подумал, что наше утверждение голословно, мы упомянем здесь великого Декарта, вышедшего из стен коллегии Ла Флеш, а также Корнеля и Мольера, а из иностранцев сеньора Лопе де Вега, который с 1609 года носил звание служителя инквизиции, а в 1614 году сделался священником.
В один из ненастных дней в канун Рождества ректор коллегиума посетил соседний монастырь. Его провели в келью, находившуюся в самом уединенном крыле здания, где он был встречен настоятелем монастыря — пожилым человеком с тонзурой и живым взглядом. Они приветствовали друг друга молча, каждый осенив себя крестным знамением на особый лад.
