о своём. Наконец Фёдор Ларионович повернулся к Ползунову:
— Мне, признаться, несколько неожиданно слышать вашу просьбу руки моей племянницы, но… — он опять сел в кресло и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. — Но… как я вижу, Агафья сама приняла такое решение… Положение довольно непростое…
— Вы знаете о каких-то препятствиях для нашего брака? — прямо спросил Ползунов.
— Да разве в препятствиях дело… Вы знаете что, давая своё согласие на ваш брак, я выполняю волю покойного батюшки Агафья Михайловны?
— Объяснитесь, мне не очень ясно что вы сейчас имеете в виду?
— Дело в том, что Агафья имеет довольно… Вы разве не знаете фамилии моей племянницы? — неожиданно спросил Бэр.
— Конечно знаю, — Ползунов, несколько удивлённый таким вопросом, посмотрел на Бэра. — Агафья Михайловна Шаховская.
— Шаховская… — повторил Бэр. — Вам разве это ни о чём не говорит?
— А разве должно? — спокойно спросил Иван Иванович.
— Что ж, вы меня сейчас удивляете… — Фёдор Ларионович вновь постучал пальцами по подлокотнику кресла.
— Послушайте, Фёдор Ларионович, насколько мне известно, такой вопрос о фамилии обычно связан с чем-то, что касается родства, но мне никогда не приходило в голову интересоваться такими вопросами. В конце концов… моё отношение к Агафье Михайловне никак не зависит от её фамилии.
— Может вы и правы, времена нынче совсем другие наступают, родовитость всё меньше в чести… — медленно проговорил Бэр. — Хотя… хотя нынче и новых родовитых вон сколько появилось, они бы за такую фамилию, наверное, посоревновались бы между собой-то… — генерал-губернатор усмехнулся.
— Что ж, думаю, что ко мне это не имеет никакого отношения и знаете… я этому не только рад, но и считаю это достоинством. Всё же, по моему глубокому убеждению, человека красит не родовитость, а те дела, которые он сделал или делает.
— Да-да, верно… Всё это замечательно, только вот не многие так скоро… в общем, не многие разделяют подобные идеи. Нет, говорить-то об этом вполне себе позволяют даже некоторые из самых высших наших аристократов, но ведь разговоры для того и разговоры, чтобы в приличных домах они звучали для общего, так сказать, тонуса. Даже матушка-императрица, как известно, с неким свободомыслящим европейским философом переписку ведёт, да только не спешит его советам-то следовать… — Фёдор Ларионович опять побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, и на этот раз он передал ритм какой-то ему известной мелодии, а не просто перестукивал пальцами по дереву.
— Вы знаете, Фёдор Ларионович, что я человек дела, а для пустых разговоров у меня времени нет. Если о чём-то идёт разговор, то следует и в деле свои слова показывать, а иначе всё это не более, чем бессмысленное времяпрепровождение.
— Да верно, верно, — кивнул генерал-губернатор. — И уж поверьте, что мне это известно хорошо как никому другому… Но вот чиновники в столице, они же люди простые, умом большим редко отличаются, но зато крепко знают свой интерес. Ведь ваши брачные узы потребуется в столице подтверждать документом соответствующим, а это опять же разговоры, домыслы разные, а то и… и доносы…
— Какое дело столичным чиновникам до нашего с Агафьей Михайловной брака? Уж кого-кого, а из чиновников на свадьбу я точно никого приглашать не намерен, — Ползунов проговорил это решительно и даже с некоторой долей вызова.
— Хорошо, буду с вами совсем откровенным, — Бэр глубоко вздохнул. — Мне и самому кажется, что Агафья должна была самостоятельно выбрать себе супруга, и вот так и случилось. Ваше положение в смысле должности меня вполне устраивает, да и касаемо вашей возможности устроить семейный быт у меня сомнений больших не имеется, однако…
Иван Иванович вопросительно смотрел на Бэра и тот продолжил:
— Однако, за всё время нашей с вами беседы вы так ни разу и не спросили о приданом Агафьи Михайловны.
— О приданом⁈ — удивлённо воскликнул Ползунов. — Так я же не на приданом женюсь, да и обеспечить свою жену всем необходимым сам в состоянии, зачем же мне у вас о приданом спрашивать? — Иван Иванович даже рассмеялся от такой мысли.
— Вы напрасно смеётесь, дорогой мой Иван Иванович, совершенно напрасно… — Бэр улыбнулся, но сразу же принял серьёзный вид. — Ваша уверенность похвальна, но о приданом следует спрашивать не только ради денег, — Фёдор Ларионович опять встал из кресла и прошёлся по кабинету. Он остановился возле окна и посмотрел на улицу, помолчал и повернувшись к Ползунову опять спросил: — Так как же вы намерены при получении моего благословения организовать ваше венчание и свадьбу?
— Я намерен провести всё в очень узком кругу и даже не в самой главной соборной церкви, — чётко и без колебаний ответил Ползунов.
— Полагаю, что речь идёт о Знаменской церкви, верно?
— Верно, — кивнул Иван Иванович.
— А венчаться вы намерены, я так полагаю, без участия соборного протопопа Анемподиста Антоновича?
— Да вовсе не обязательно, — возразил Ползунов. — Насколько мне известно, важно провести весь положенный обряд и получить необходимый документ о браке.
— Знаете, Иван Иванович… — Бэр пристально посмотрел на Ползунова. — Иногда у меня возникает такое чувство, что вы из какого-то совсем другого мира… Вас не интересует приданое, о венчании вы говорите так… как-то формально что ли, будто раньше ничего об этом не слышали.
Взгляд Ползунова стал твёрдым, и он спокойно произнёс:
— Возможно, что вы и правы в каком-то… в каком-то философском смысле… Но могу вас уверить, что этот мир, который заставляет всех думать не о будущей супруге, а о приданом, он не кажется мне добрым и… и даже в принятом здесь христианском смысле он кажется каким-то подлым что ли…
— Подлым? Что ж, возможно из всей человеческой подлости мир и состоит, а если вы считаете себя к этому не причастным, что ж… тем лучше. А что касается обряда… — Бэр устало потёр переносицу. — Здесь я с вами вынужден согласиться, именно в узком кругу, и чтобы всё было оформлено без ошибок.
— Так я могу теперь считать, что получил от вас необходимый для нашего с Агафьей Михайловной брака положительный ответ?
Бэр подошёл к полкам, достал небольшую шкатулку. Открыл её, вынул миниатюрный портрет: юная женщина в светло-голубом платье, с улыбкой тихой и ясной, как утро.
— Возьмите. Это портрет матушки Агафьи Михайловны. Передайте его Агафье, когда
