в золочёной раме, строгий взгляд которой словно наблюдал сейчас за трудами изобретателя. Иван Иванович решил не убирать этот портрет, так как он напоминал ему о том, в какой эпохе он живёт, и одновременно выглядел как необычный элемент интерьера.
Тишину нарушил лёгкий стук в дверь.
— Войдите, — не отрываясь от чертежа, произнёс Ползунов.
Дверь приоткрылась, и в кабинет шагнул штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Его сюртук был аккуратно выглажен, а в руках он держал папку с бумагами. В глазах читалась привычная для врача внимательность, а в уголках губ таилась едва уловимая улыбка.
— Иван Иванович, позвольте отнять у вас несколько минут, — произнёс он, прикрывая за собой дверь.
Ползунов поднял голову, на мгновение задержал взгляд на госте, затем отложил перо.
— Модест Петрович, рад видеть, — он посмотрел на стоящие на столе механические часы. — Что привело вас ко мне, ведь время-то уже совсем вечер?
Рум прошёл вглубь кабинета, остановился у стола, осторожно положил папку.
— Дело неотложное, Иван Иванович. Как вы знаете, наша общественная школа теперь работает в новом здании. В большом и удобном, за что вам огромное спасибо, — Рум наклонил голову в знак признательности к заслугам Ползунова. — Так же вы знаете, что мы обучаем мальчишек грамоте, арифметике, основам горного дела. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, — нам отчаянно нужны преподаватели химии и черчения. Без этих дисциплин дальнейшее развитие невозможно.
Ползунов откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.
— Понимаю. И что вы предлагаете нам делать? В наших краях учёных людей не так уж много.
— Вот и я о том же, — вздохнул Рум. — Я разговаривал с учителями, с выпускниками духовных семинарий. Но никто не владеет в должной мере ни химией, ни черчением. А без этих знаний наши ученики так и останутся на уровне простых мастеровых.
Ползунов задумчиво провёл рукой по бороздкам на столе.
— Вы правы, Модест Петрович. Без науки мы никуда. Без химии не понять свойств руды, без черчения не создать ни машины, ни механизма. Надо искать. Возможно, стоит обратиться в Томск или Иркутск? Или даже в Петербург — там наверняка найдутся люди, готовые поехать в Сибирь за достойным жалованьем.
— Я уже писал туда своему старому знакомому, — кивнул Рум. — Но ответа пока нет. А время идёт.
Ползунов поднялся, подошёл к окну. За стеклом медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в багряные тона.
— Знаете, Модест Петрович, давайте-ка я сам напишу в столицу, а заодно и поинтересуюсь у Фёдора Ларионовича Бэра о наличии толковых людей в Томске… А ведь знаете что ещё… — вдруг произнёс он. — Пока мы тут говорим о преподавателях, я работаю над кое-чем, что, возможно, изменит всё.
Он вернулся к столу, развернул один из свитков. На бумаге предстал чертёж — сложный, насыщенный деталями, с множеством обозначений и расчётов.
— Это… паровой двигатель, — пояснил Ползунов, проводя пальцем по линиям и указывая на центральное изображение. — Двигатель для первого в России паровоза. Хочу запустить его на Змеевском руднике. Там сейчас вагонетки тянут цепями, а на концах дороги — колёса на паровой тяге. А будет паровоз! Представьте, вагонетки, движущиеся без лошадей, без людской силы. Только пар, только механика. И для паровоза топлива нужно меньше!
Рум приблизился, вгляделся в чертёж. Его глаза загорелись интересом.
— Поразительно, Иван Иванович. Вы уверены, что это возможно?
— О! Ещё как возможно! Я в этом абсолютно уверен! — твёрдо ответил Ползунов и опять ткнул пальцем в центр чертежа. — Расчёты верны. Осталось доработать детали, изготовить прототип. Если всё получится, это станет прорывом.
— А как же топливо? — спросил Рум. — Уголь, дрова…
— Мы будем использовать местные ресурсы. Змеевский рудник всё же немного богат древесиной, да и уголь недалеко. Главное — запустить механизм, доказать, что он работает.
Рум задумчиво кивнул.
— Если у вас получится, это перевернёт всё. И горное дело, и транспорт, и, быть может, даже образование. Ведь наши ученики смогут изучать не только теорию, но и практику — работать с настоящей машиной.
— Именно так! — улыбнулся Ползунов. — Потому я и не могу остановиться на том, что у нас сейчас имеется. Паровые машины в плавильных цехах — это только как бы проба пера, но здесь, — он показал взглядом на чертежи, — каждая линия на этом чертеже — шаг к совершенно другому будущему. Это полное изменение всего цикла производства. В Европе до этого ещё даже не додумались, а вот мы здесь, в Сибири — сделаем.
Они замолчали, глядя на чертёж, словно пытаясь разглядеть в нём очертания грядущих перемен.
— Что ж, — наконец произнёс Рум, — если вы верите в успех, то и я верю. А насчёт преподавателей… если вы позволите, то я тоже продолжу поиски. Может, кто-то из молодых инженеров на уральских частных шахтах заинтересуется.
— Обязательно заинтересуется, — уверенно сказал Ползунов. — Не на Урале, так по моим письмам… Наука не терпит пустоты. Там, где есть идея, всегда появятся люди, готовые её воплотить.
За окном окончательно стемнело. В кабинете зажгли свечи — их мягкий свет озарил бумаги, инструменты, задумчивые лица двух людей, стоявших на пороге великих свершений.
— Ну, мне пора, — сказал Рум, забирая папку. — Не буду мешать вашему труду. Но знайте: я в вас верю.
— Спасибо, Модест Петрович, — кивнул Ползунов. — Идите с миром. А я ещё посижу. Есть пара расчётов, которые не дают мне покоя.
Когда дверь за лекарем закрылась, Ползунов снова склонился над чертежом. Перо заскользило по бумаге, вырисовывая новые детали. В его глазах горел огонь — огонь мечты, которая вот-вот должна была стать реальностью.
* * *
Ранним утром Барнаул окутала промозглая серость. Низкое свинцовое небо нависло над крышами, будто тяжёлая пелена, а редкий дождь, словно слёзы осени, стекал по стёклам окон каменного здания Канцелярии горного начальства при Барнаульском заводе. В кабинете, где царил полумрак, пробивавшийся сквозь плотные ставни, Иван Иванович Ползунов так и сидел за массивным столом, заваленным чертежами, отчётами и письмами.
В углу топилась чугунная печь, от которой исходило едва уловимое тепло, борющееся с осенней сыростью. На столе — медная чернильница с гусиным пером, стопка исписанных листов и лампа с тусклым пламенем, бросавшим дрожащие тени на лицо Ползунова.
В дверь постучали. Вошёл посыльный от Томского генерал-губернатора Фёдора
