рассвет окреп, прибыли остальные пассажиры — их было около двадцати человек, в числе которых находилось несколько семей и несколько одиночек, а также чернокожие рабы и белые слуги, несущие сумки и другие предметы багажа своих хозяев. Волынщики, жонглеры, скрипачи, нищие и танцоры прибыли на причал в условленный час, надеясь выжать звонкую монету из толпы доброжелателей, родственников, провожающих и других лиц, которые всегда любили наблюдать за отбытием корабля. Среди прибывших Хадсон увидел Берри Григсби в ярко-желтом платье и желтой шляпке, из-под которой виднелись ее рыжие локоны. Позади нее с внушительным багажом шествовал Мармадьюк Григсби — шел печатник нарочито медленно, словно таким образом хотел задержать свою внучку. Хадсон, сколько ни пытался, так и не сумел отговорить девушку от ее безумной затеи отправиться вместе с ним: она оплатила свой билет и готова была довольствоваться тем, чтобы в течение всего путешествия жить в трюме с большинством других пассажиров, где в качестве призрачной границы личного пространства будут лишь развешенные полотенца, которые в скором времени поразит плесень. Однако Грейтхауз не мог не восхититься смелостью Берри, и сейчас он невольно задумывался над тем, как Мэтью повезло иметь рядом кого-то, кто бы заботился о нем столь самозабвенно, что готов был пуститься на его поиски через Атлантику и терпеть все неудобства путешествия в трюме корабля.
Хадсон решил, что, как джентльмен, обязан помочь ей. Он протиснулся вниз по трапу против потока пассажиров, экипажа и слуг и почти достиг Берри, когда рослый молодой человек со светлыми вьющимися волосами и ангельским лицом вмешался и грациозно поднял весь багаж девушки на свое мускулистое плечо. Берри поблагодарила друга Мэтью Джона Файва, который работал кузнецом. Ему не составило никакого труда помочь девушке, в то время как Мармадьюк, чьи попытки задержать отбытие внучки не увенчались успехом, остановился на причале, утер платком свой огромный лоб, затем поднял платок и горько высморкался, издав при этом свист ветра, который, пожалуй, мог бы привести «Счастливый Случай» в движение.
Хадсон вдруг понял, что в этой толпе собрались все, кто когда-либо имел дело с Мэтью Корбеттом. Пришел Ефрем Оуэлс со своей невестой Опал Дилайлой Блэкерби и со своим отцом Бенджамином, Феликс Садбери, владелица пекарни мадам Кеннеди, ювелир Израиль Брандьер, необъятная Мамаша Мунтханк и двое ее незадачливых сыновей Дарвин и Дэви, констебль Джайлс Винтергартер, хозяйка своего собственного пансиона Мэри Беловэр, держатель магазина париков Джейкоб Вингейт, владелец конюшни Тобиас Вайнкуп, поднявшаяся в этот ранний час Салли Алмонд, все завсегдатаи «С рыси на галоп» и нескольких других таверн, преподобный Церкви Троицы Уильям Уэйд, его дочь Констанс, сочетавшаяся браком с Джоном Файвом, а также одна из куколок Полли Блоссом, которую Мэтью знал под именем Мисси Джонс. И это были лишь те лица, которые Хадсон сумел разглядеть в этой толпе — многих других он попросту сразу не опознал. Казалось, что Нью-Йорк закашлялся и выбросил всех этих горожан на причал в столь ранний час: никогда раньше корабль, наверное, не провожало такое количество народу.
В этом водовороте зевак кто-то дернул Грейтхауза за рукав. Он повернулся и увидел обветренное лицо Хупера Гиллеспи, чьи дикие белые волосы стояли торчком и напоминали огромные ватные клоки, которые слишком давно не видели гребня.
За последнее время старый Хупер потерял еще несколько своих и без того немногочисленных зубов, что сделало его речь еще более загадочной и почти не поддающейся расшифровке. Однако сегодня он произнес три слова, которые, похоже, долго репетировал и доводил до того состояния, чтобы все могли легко разобрать его речь. Хупер взглянул на Грейтхауза проникновенно и многозначительно, а нужные слова произнес с красноречием оксфордского лингвиста:
— Верните мальчика домой.
А затем он исчез, скрылся в толпе.
Другие подались вперед, чтобы пожать Хадсону руку или похлопать его по плечу и передать примерно такое же сообщение. От тяжелого хлопка Мамаши Мунтханк у Хадсона едва глаза не выскочили из глазниц. Берри, ее дед, Констанс и Джон Файв, несущий на плече багаж, прошли мимо него по трапу.
— Поскорее там! На нас идет отличная волна, которую можно поймать! — заорал Мак-Клендон, зажимая в зубах трубку и держа на руках своего тигрового терьера. — Дайте им разместиться!
— Я желаю вам удачи, — сказал Хадсону преподобный Уэйд. — Я буду молиться за ваш успех и о том же попрошу моих прихожан.
— Спасибо, сэр. У меня такое ощущение, что любая помощь нам не помешает.
Толпа внезапно расступилась, как воды Красного моря, давая дорогу высокому полному человеку в бледно-голубом костюме и рубашке с оборками на манжетах. Он носил такую же светло-голубую треуголку и черную тонкую трость. Его лицо, обмазанное белой пудрой, возможно, пришлось бы по вкусу лошадям в конюшне Вайнкупа — они могли бы счесть его неким лошадиным чудом, разгуливающим на двух ногах. Этот человек прошел через толпу, не глядя ни вправо, ни влево, и держался он так, будто владеет в этом городе каждой семьей, каждым домом и каждым кирпичиком. Таким сегодня предстал перед всеми достопочтенный Лорд Корнбери, Эдуард Хайд, губернатор Нью-Йорка и Нью Джерси, двоюродный брат самой Королевы Анны. Его редко можно было увидеть без его обыкновенного женского наряда и макияжа, но сегодня он, как ни странно решил сыграть мужчину.
Лорд, которого в большинстве случаев легче было именовать Леди, поднялся и остановился так близко к Хадсону, что их разделяло расстояние, не превышающее волос из носа.
— Я так понимаю, — заговорил Лорд Корнбери, выбрав самый мрачных тон из всех, когда-либо используемых. — Что мистер Корбетт попал в некие… трудности, и вы обязались, скажем… спасти его?
— Я планирую отыскать его, да.
— Хм, — протянул Корнбери, кивнув. Он не проявлял никакого интереса к толпе, его внимание сосредотачивалось исключительно на Хадсоне. — Этот молодой человек частенько попадает в беду, не так ли?
— Как правило, это беды не его собственного изготовления.
— Справедливо. Хотя, похоже, господину Корбетту доставляет определенное удовольствие баламутить илистое дно темных вод. Главный констебль Лиллехорн много раз говорил мне,
