— Это какое-то безумие. Пожалуйста, отвезите меня домой.
— Отвезу. Потом.
В его голосе прозвучала такая решимость, что сердце ее учащенно забилось.
— Нет, нет.
Приступ истерии прошел. Мощный вихрь подхватил ее, а затем безжалостно бросил на землю.
— Прошу, не надо делать этого. — Она успокоилась и безвольно сникла. — Я должна извиниться перед вами, Рамон. Мне совсем не нравятся случайные любовные связи. Сегодня что-то нашло на меня, и я дала вам повод… Очень сожалею.
— Не стоит извиняться.
Он убрал свою руку с ее ладоней, чтобы переключить скорость. «Даймлер», взвизгнув колесами, свернул на стоянку рядом со сверкающим огнями роскошным зданием. Лицо Рамона было бесстрастным, глаза — непроницаемыми.
— А мне не претят случайные связи, — сказал он, когда двигатель заглох и швейцар в униформе направился к большим стеклянным дверям теплого вестибюля. — Последние семнадцать лет у меня были только такие отношения с женщинами. Но сегодня вечером я вдруг почувствовал, что способен на нечто более серьезное. Невообразимое. И я не собираюсь отступать только потому, что вы вдруг испугались и вспомнили о правилах приличия. Вы хотите меня, как и я вас. Я вижу это по вашим глазам и чувствую, прикасаясь к вашему телу.
Он дотронулся до ее обнаженных плеч, и она вздрогнула, как от удара хлыста.
— Не понимаю, как все это могло случиться, — сказал он глухим голосом, прижимая ее к себе, — но я люблю вас, и будь я проклят, если отпущу сейчас.
— Я не могу…
Он удерживал ее, прижав к своей груди, и она слышала тяжелые удары его сердца.
— Можете, — сказал он тихо. Его губы коснулись ее век, уголков губ, шеи. Затем он наклонил голову и поцеловал ее в ложбинку на груди.
Она прижалась губами к его густым темным волосам, уткнувшись в них лицом.
— Нет… — прошептала она, и этот инстинктивный протест прозвучал как согласие.
Он молча открыл дверцу «даймлера» и повел ее через освещенный огнями вестибюль в роскошный, сверкающий позолотой лифт.
Нэнси вся дрожала. Она ни разу не изменяла Джеку и никогда не стремилась к этому. Пока лифт медленно поднимался, в ее ушах звучали гневные слова их ссоры пятнадцатилетней давности. Она тогда только что обнаружила, что у Джека роман с другой женщиной. Это было для нее неожиданностью. Она плакала и ждала, что он будет просить прощения. Но Джек даже не подумал сделать это, и ее слезы сменились сначала изумлением, а затем негодованием.
— Я не сплю с другими мужчинами! — кричала она.
Он повернулся к ней, и в его голосе прозвучало сожаление:
— Конечно, нет, Нэнси. Ты не получаешь удовольствия в постели со мной, так зачем же тебе спать с кем-то другим? Нет добродетели в воздержании от греха, если ты не желаешь его совершить.
* * *
Лифтер привычным движением распахнул дверцы.
— Все будет совсем не так, как вы думаете… — сказала она отчаянно.
— Все будет именно так, как я думаю. — Он улыбнулся, открывая дверь в свои апартаменты. — Почему мне все время приходится опровергать ваши предположения?
Она ничего не ответила.
На полу большой комнаты и в смежных с ней помещениях лежал белый пушистый ковер, в котором ноги утопали по самые лодыжки. Стены, потолок и кожаные кресла с необычной серебряной отделкой тоже сияли белизной. Даже цветы — орхидеи и лилии, доставленные самолетом из Флориды, — были белыми. Лишь на дальней стене выделялись ярким пятном на огромном холсте засушенные красные и оранжевые гвоздики. Ничего подобного Нэнси не приходилось видеть. Во всех окружавших ее вещах таилось то, чего ей не хватало, — страсть, сумасбродство и полная раскованность.
— Я не очень-то искусна в постели… — сказала она, не глядя на него. — Извините.
— Вы, кажется, говорили, что не терпите прикосновений, — заметил Рамон с улыбкой. Он начал гасить свет, не спеша передвигаясь по комнате. — Но я несколько раз касался вас, и вы не возражали.
— Это совсем другое дело. Я была расстроена, и вы утешили меня.
— У меня нет большого опыта в утешении дам, — признался Рамон, и это действительно было так. — Однако сомневаюсь, чтобы утешитель и страдающая женщина всегда испытывали такие чувства! — Он ласково улыбнулся ей. — Ничего не бойтесь, Нэнси. В этом нет ничего страшного. — Рамон легко и нежно подхватил ее на руки и понес в спальню.
Нэнси уткнулась лицом в его шею и почувствовала, как постепенно ее покидает ощущение собственной неполноценности и стеснительности. Она так страстно желала его, что в душе не осталось места другим чувствам. Он сбросил пиджак. Спальню освещала только одна лампа. Рамон подошел к окну. Его рубашка с кружевами была расстегнута до пояса, обнажая могучую грудь, поросшую темными вьющимися волосами.
Он потянул шнур, тяжелые белые шторы раздвинулись, и в комнату заглянула луна вместе со множеством звезд и городских огней. Рамон не хотел заниматься любовью в темноте. Ему надо было видеть ее глаза и убедиться, что она наконец не испытывает страха.
Он не спеша подошел к ней, и сердце Нэнси учащенно забилось. Он медленно спустил с ее плеч узкие бретельки вечернего платья, и золотистый материал, соскользнув с груди и бедер, бесшумно упал на пол. Едва сдерживаясь, Рамон старался своим мягким, нежным обращением успокоить ее, подобно тому, как наездник осторожно приближается к испуганной лошади.
Его рука скользнула по ее ноге, коснулась бедер и обхватила грудь. Нэнси вздрогнула, однако на этот раз вместо обычного отвращения ощутила блаженство. Он целовал ее шею легкими, как перышко, поцелуями. Она глубоко зарылась пальцами в его волосы, изнемогая от желания, и, раскрыв губы, прижалась к его губам.
— Люби меня, — прошептала она.
Он улыбнулся, продолжая ласкать руками ее высокую округлую грудь.
— Я буду любить тебя, Нэнси. Я уже люблю тебя.
— О Боже, — застонала она и, изогнувшись, прижалась к нему всем телом.
Теперь его поцелуи стали более жгучими, язык касался ее языка, руки скользнули вниз — туда, где она ждала их с нетерпением.
С каждым мгновением, пока он не спеша раздевался, ее страсть разгоралась все сильнее. В лунном свете его мускулистое тело казалось отлитым из бронзы. Нэнси учащенно дышала. Она никогда не предполагала, что мужское тело может быть таким красивым.
— Ну же! — воскликнула она с нетерпением.
Рамон тихо рассмеялся:
— А я думал, что тебе не нравятся прикосновения.
— Не нравились раньше, но не теперь.
Он опять ласкал ее тело руками и губами, затем прижал к себе и вошел в нее, почувствовав, как она с готовностью приняла его. Волна блаженства поднималась в ней все выше и выше. Они одновременно достигли экстаза, слившись воедино. До нее донеслись ее собственные стоны, лицо стало мокрым от слез. Он осушал их губами, дрожал и шептал слова любви, которых раньше никогда не произносил. Рамон еще долго не отпускал ее. Потом они молча лежали с закрытыми глазами, обняв друг друга. Приподнявшись, он благодарно поцеловал ее в лоб.
