казалось, что кровью.
Скорчившись на земле, вцепившись в колючие шипы руками, так и провалялась там практически до утра. Пока не нашли.
И бледная, трясущаяся, врала потом, что отравилась. Лишь бы себя не выказать. Лишь бы не показать, что я все видела.
Потому что отец оказался монстром. И кто знает, что он и со мной бы сделал, узнав о том, чему я стала свидетельницей?
Пощадил бы?
Или наглухо замуровал бы в своем роскошном доме, как в тюрьме? Не дав права выйти из нее?
Не знаю. Я не уверена. Ни в чем не уверена.
Но монстр способен на все. На что угодно.
С тех пор в этом доме я превратилась в бледную тень.
Перестала задавать вопросы о матери, которая еще в моем глубоком детстве погибла в автокатастрофе.
После этого отец так и не женился. И ни одной женщины в доме не было. Хотя я знала, что он гулял. Менял женщин, как перчатки. Относился к ним, как к одноразовым платкам. Пользовался и выбрасывал.
Я все знала.
И про его бесконечных секретарш с пятым размером груди и вечно размазанными губами.
И про элитные бордели, в которые ездил отец со своими друзьями.
Но, если прежде я относилась с пониманием. Осознавая, что отец — мужчина, а мужских потребностей никто не отменял. И даже радовалась тому, что его сердце так и осталось за многие годы преданным матери, то теперь я совсем не была уверена в том, что у него вообще когда-нибудь было сердце.
А что, если…
Если она узнала, каков он на самом деле? Разглядела за фасадом успешного бизнесмена уродливое лицо монстра и жестокого убийцы?
Он мог уничтожить ее. Ликвидировать.
Эта мысль разрывала. Разламывала. Выворачивала наизнанку.
Нет. Конечно, я никогда не докопаюсь до правды.
И, быть может, это слишком ужасно — подозревать в таком отца. Каким бы он ни был.
Даже дикие звери способны любить. Даже самые жестокие.
И мне хотелось верить, что у них с мамой все же она была. Любовь. Ведь не зря ни одна женщина на просто за все это время не стала хозяйкой в нашем доме, а даже и не переступила его порога! А мамина комната охранялась, как святыня.
На месте остались все ее вещи. Их фотографии. Запертые, как в музее.
Я часто приходила в ее комнату. Поговорить. Полюбоваться. Даже от них, от этих фотографий, как мне казалось, исходили любовь и свет.
Но…
Правда могла оказаться слишком страшной для меня.
И слишком опасной.
Как такие, как мой отец, расправляются с теми, кто мог бы узнать их страшные тайны?
Прислуга иногда просто пропадала из дому. Бесследно.
Я раньше не придавала этому значения.
Но после увиденного попыталась выяснить.
Никто не отвечал на мои вопросы. Бледнели, отворачивались, прятали глаза и тут же переводили тему на что-то другое.
Я перестала спрашивать. Что от меня зависит?
Но…
Кто дал бы гарантию, что и я вот так однажды, просто не пропаду или не погибну в какой-нибудь случайной нелепой аварии?
Выбраться. Вырваться. Не дать отцу повода даже заподозрить, будто я что-то знаю, о чем-то догадываюсь.
Не уверена, что для того, кто способен идти по трупам, даже родная дочь значит больше, чем одержимая тяга к власти и к деньгам.
Да и значу ли я для него что-нибудь?
Глава 12.
Не помню, чтобы он когда-нибудь со мной играл. Чтобы я, как другие дети, забиралась к нему на колени. Чтобы он вообще хоть раз спрашивал меня о чем-то, интересовался моим мнением.
Значу ли я для него больше, чем прислуга?
«Что ты знала, мама?» — часто я шептала в темноту, заперевшись в ее комнате. Проводя руками по родному лицу на фотографии.
«Что ты знала о человеке, за которого вышла замуж? Какой была твоя жизнь»?
Если бы стены умели говорить…
— Ты выйдешь замуж.
Отец огорошил меня этим решением прямо с утра, пока я собиралась в университет. Радуясь тому, что сессия заканчивается. И надеясь хотя бы раз выпросить у него глоток свободы. А, проще говоря, возможность отправиться вместе со всеми на новогоднюю вечеринку.
То, что для другие естественно так же, как и дышать, для меня — редкий дар. Хоть я бы отдала всю роскошь золотой клетки и все бриллианты на свете за обыкновенную возможность вот так просто гулять по улицам. Встречаться с друзьями. Ходить на танцы и вечеринки!
Но нет.
У меня только машины с охраной, как у президента и эти вот толстые стены клетки. Стены, которые в последнее время веют опасностью.
— Но… Мне еще рано, пап.
Стараюсь сразу не сопротивляться. Не возражать и не истерить. Время. Нужно выиграть хотя бы время! И казаться послушной. Покладистой.
После Нового года отец должен уехать в Лондон.
А там…
Там я попытаюсь как-то улизнуть из этого ужасного дома!
Уже отложена и спрятана наличка. На первое время хватит. Должно хватить.
Глупо. Она в тайнике. В саду. Детский тайник. Даже смешной, наверное. Хотя в него вряд ли и догадаются заглянуть! Все это время снимала с карты чуть больше, чем тратила на дорогие шмотки. Откладывала. Собирала свой пусть маленький, но капитал.
Если снять скромную квартирку и устроиться на удаленную работу… Я смогу прожить. А дальше… Дальше я пока не загадываю! Лишь бы вырваться! На свободу!
— Что значит рано?
Отец, как всегда, полыхает глазами. Лицо, как обычно, словно высечено из камня. Ни единой эмоции. Ни один мускул не дрогнет. Зато в глазах — моментальное пламя. Испепеляющее. Молнии. Кто смеет ему перечить? Пусть даже вот так. Мягко. Притворяясь глупой капризной девочкой.
— Тебе уже двадцать, Алиса. Самое время, — резко чеканит, отставляя свою чашку с
