И тут Майкл наконец видит спасение — впереди, всего в пятидесяти ярдах, надежда. В прямом смысле свет в конце туннеля — выход из воздуховода.
Напрягая последние силы Майкл устремляется на свет. Двадцать пять ярдов. До спасения уже рукой подать, и мерзкая тварь, точно почувствовав это, затихает, словно ее не было и в помине. Звук, запах — всё исчезает, растворяясь в эфире.
В двадцати ярдах от свободы Майкл останавливается, — чудовища больше нет. Все дело в свете. Тварь уползла обратно в свой сумеречный мир — другого объяснения быть не может. Однако прежде чем с уст Майкла успевает сорваться вздох облегчения, что-то заслоняет свет впереди. Сердце его начинает бешено колотиться и вдруг останавливается. Он понимает: чудовище не одно. Впереди вспыхивают два хищных глаза. Кровавых, злобных. Они прищуриваются, словно зверь примеривается к броску.
И снова сзади слышится ворчание преследователя, его зловонное дыхание совсем рядом. Майкл застывает на месте, не в силах обернуться, не в силах посмотреть ни вперед, ни назад. Это ловушка. Время остановилось; сердце встало, мозг онемел. Нападающие ждут, пока что невидимые. Их дыхание становится частым, наполненное предвкушением. Смрад делается невыносимым; Майкла выворачивает наизнанку. Он на грани потери сознания, — а может быть, это предчувствие приближающейся смерти, ответ его тела на надвигающуюся катастрофу.
Дыхания больше не слышно: неужели чудовища передумали и обратились в бегство? Однако запах смерти по-прежнему здесь, наполняет темноту. Ожидание разрывает Майклу душу.
И вдруг та тварь, что сзади, хватает его за ногу и рывком тянет к себе. Майкл парализован страхом; так и не сорвавшийся крик застревает у него в горле. И внезапно со сверхчеловеческой скоростью Майкл беззвучно устремляется назад. Обратно по воздуховоду, назад в темноту.
* * *
Мэри порывисто уселась в кровати, силясь отдышаться. Она оглянулась, ища Майкла. Его рядом, не было. Больше того, его не было в кровати с тех пор, как они занимались любовью. Сердце Мэри заколотилось; из глубоких теней поползли худшие опасения. Си-Джей, испуганно вскочив, выгнула спину и зашипела на хозяйку, как на чужую. Мэри спрыгнула с кровати, не тратя время на то, чтобы накинуть халат. Выскочив из спальни, она бросилась в гостиную: пусто. На кухню — на столе недоеденный бутерброд; дальше по коридору, — но Майкла нигде не было. Наконец она увидела закрытую дверь его личной «берлоги» и полоску света под ней. Дернув за ручку, Мэри мысленно взмолилась: «Пожалуйста, только чтобы все не началось сначала» — и ворвалась в комнату.
Майкл работал за столом, Ястреб дремал у его ног. Вздрогнув, Майкл обернулся.
Мэри стояла в дверях, не отрывая от него взгляда, и у нее в глазах застыл немой вопрос. Затем она рухнула в объятия мужа, задыхаясь, но испытывая облегчение. Потоком хлынули слезы.
Это был лишь сон.
— Милая?..
— Майкл, обещай мне одну вещь, хорошо?
Майкл крепко прижал жену к себе.
— Все, что пожелаешь.
— Дай слово, что ты никогда не вернешься к прежнему, что все осталось в прошлом…
Заглянув Мэри в глаза, Майкл прошептал, обращаясь прямо к се сердцу:
— Милая, я дал тебе слово два года назад… это больше не повторится, Мэри, клянусь, никогда не повторится.
ГЛАВА 4
Шум. Непрерывный шум. Похожее на огромный живой муравейник здание полицейского участка Вайрем-Хиллз. Выстроенное еще в двадцатые годы прошлого века, здание пережило двадцатикратный рост города; когда-то весь личный состав участка состоял всего из пяти полицейских, но в прошлом году превысил уже сотню. Раньше событием недели становилось задержание за пьянство и антиобщественное поведение, да и то случалось такое только в дни выдачи жалованья. Ну а теперь — что ж, наступило новое тысячелетие, и любой полицейский готов был отдать свое левое яичко, лишь бы остановить лавину убийств.
В это утро в здании царило оживление. Время от времени в участок приводили задержанного, которого быстро оформили и отправляли в подвал, в камеру предварительного заключения. Молодые патрульные в синих мундирах перескакивали через стертые мраморные ступени, на ходу допивали кофе из пластиковых стаканчиков и дожевывали гамбургеры, торопясь на утреннее дежурство. Отделение следователей на втором этаже уже перешагнуло за грань непригодности для существования: пятнадцать столов, втиснутых в комнатенку, где их должно быть всего пять. Поль Буш, в мятой спортивной куртке и джинсах, сидел за столом и заполнял бумаги, Они были разбросаны как попало: папка на папке, готовые в любой момент свалиться и рассыпаться. От первой с утра бутылки газированной воды уже почти ничего не осталось. Буш гордился тем, что свободен от пристрастия к кофе и булочкам. Разумеется, ежедневный завтрак из кока-колы и печенья также никак нельзя было назвать здоровым питанием. Буш проработал в участке уже пятнадцать лет, из них пять в качестве следователя. Раньше он ненавидел свою работу, но уже давно перешел на рутину повседневных действий, дожидаясь того сладостного дня 8 марта, до которого оставалось еще пять лет, когда ему можно будет уйти на пенсию. Буш пришел сюда, как и все остальные, молодым и горячим, полным решимости очистить, город от скверны, принести жителям правосудие и справедливость. Но постоянный контакт с преступлениями изнашивает человека. Сколько ни трудись, всегда найдется еще один подонок, затаившийся в тени, готовый нарушить закон. Однако больше всего Буша выводил из себя процент обвинительных приговоров. В молодости, будучи идеалистом, он свято верил, что за арестом обязательно последует обвинительный приговор и общество, по крайней мере, на время, будет избавлено от всякого отребья. Однако, в половине случаев задержанные покидал и здание суда свободными и как ни в чем не бывало снова принимались за свои грязные штучки. И хотя взгляд Буша на жизнь со временем менялся, его моральный кодекс оставался незыблемым. Поль всегда считал себя непреклонным стражем закона, инструментом в руках системы правосудия. Его задача состояла в том, чтобы собирать улики и ловить преступников, а дальше за дело должны приниматься другие. Буш никогда не шел на сделку с совестью; его жизненные принципы и отношение к закону не продавались, не могли быть поколеблены.
Однажды Дженни везла Робби в больницу — мальчик упал с роликовой доски и сломал руку, — и она превысила скорость. Полицейский, остановивший ее, оказался тем еще мерзавцем и в стремлении выполнить месячную норму отлова нарушителей не сделал поблажку даже после того, как увидел страдания ребенка. Он выписал штраф за езду со скоростью шестьдесят миль в час при разрешенных тридцати: два балла и пятьсот долларов. Сколько ни умоляла Дженни, патрульный упрямо стоял на своем и даже не предложил отвезти травмированного ребенка в больницу. Дженни намекнула, затем попросила, наконец, потребовала, чтобы Поль занялся этим и с помощью какого-нибудь полицейского волшебства похоронил квитанцию. Но Буш не желал слышать об этом, даже несмотря на то, что штрафные баллы означали увеличение страховки вдвое. Он отказался наотрез: «Закон есть закон». Дженни злилась на него две недели, после чего на протяжении месяца отказывалась заниматься с ним сексом. «Ты живешь по законам? — говорила она. — И я тоже».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
