пробраться в подвал. Если бы Орехову еще вчера кто-то сказал, что в это небольшое отверстие сможет пролезть взрослый человек, майор не поверил бы. Однако нужда вертеться заставит, и, сняв каски-сферы, разгрузки и бронежилеты, офицеры буквально ввинтились в лаз, до крови обдирая себе кожу на боках. Затем снаряжение снова было надето, и началось быстрое и бесшумное прочесывание каждого закоулка, коридорчика и комнаты. Все это несколько напоминало картину боя в каком-либо из домов Сталинграда зимы 1942 года: на одном этаже немцы, на другом – наши, и кто владеет домом, толком сказать не мог никто…
Снаружи почти безостановочно грохотал пулемет, ему вторили автоматы, а где-то наверху все с той же отчаянной злобой огрызались стволы боевиков. Прикрывая друг друга, Орехов и Сорокин подошли к подножию лестницы, ведущей на второй этаж. Майор быстрой тенью взлетел наверх и прижался к выступу стены. Определив, из которой комнаты звучат выстрелы, метнулся к двери.
Лейтенант, словно тень или зеркальное отражение, повторил маневр Орехова и встал по другую сторону двери. Затем спецназовцы проделали простенький маневр, не раз и не два отработанный в учебном центре подмосковного полигона: сначала вышибается дверь, затем в проем летит парочка гранат – обычных, светошумовых, газовых – по ситуации, – а уж потом в помещение влетают бойцы и скручивают или добивают всех уцелевших.
Еще не затих грохот разрыва гранаты, а Орехов уже ласточкой влетел в проем и, проделывая кульбит, с безошибочностью боевой машины точно определил расположение боевиков в комнате и короткой очередью мгновенно вывел из строя одного. Второго положил Сорокин. С третьим спецназовцам относительно повезло: тот именно в этот момент перезаряжал автомат. На то, чтобы выщелкнуть пустой рожок, вставить полный и передернуть затвор, нужно секунды три-четыре. Именно этих секунд майор боевику и не дал. Орехов просто навел ствол на бандита и нажал спусковой крючок. Автомат коротко и оглушительно подал свой голос, и боевик молча ткнулся заросшим черной бородой лицом в грязные доски пола, усыпанные битым стеклом и пустыми блестящими гильзами. В доме наступила тишина – пока еще опасливая и недоверчивая. Так замирает, остывая и потрескивая после тяжелой и напряженной работы, усталый и перегревшийся двигатель автомобиля, проделавшего долгий путь…
– Слышь, майор, – после того как бойцы проверили все комнаты этажа и чердак, Сорокин присел на ступеньку лестницы, длинно и устало выдохнул и кивнул на последнего бандита, – а этого вполне можно было попробовать и взять, нет?
– У меня зарплата не такая большая, – тусклым голосом отозвался Орехов, закуривая свою неизменную «примину».
– В смысле?
– В смысле, что расстрела у нас нет. – Взгляд майора стал жестким и неприязненным. – Он получил бы в лучшем случае пожизненное, и я, как честный налогоплательщик, должен был бы всю жизнь эту тварь кормить. А зарплата у меня маленькая, и я очень жадный. Мне как-то одна дамочка сказала, что вор не в тюрьме должен сидеть, а в земле лежать…
– Орехов, да ты… – Лейтенант даже задохнулся на мгновение, теряя дар речи. – Ладно, проехали. Чего там непонятного: оказывал яростное сопротивление и был убит в перестрелке…
– Вот именно. Шарапов – хороший парень, но наивный дурак. А вот Жеглов, собака, умел вдаль смотреть и тысячу раз прав оказался… Кстати, Сорокин, про супчик с потрошками не знаю, а вот по хорошему стакану мы с тобой заработали точно! Давай, двигай клешнями, а то и к ночи домой не попадем…
Однако мечтам Орехова о наваристом супе, вполне заслуженном стакане и небольшом отдыхе так и не было суждено осуществиться. Посыльный из штаба перехватил выходившего из душа майора в коридоре офицерского общежития и сообщил о срочном вызове к командиру бригады, к которой была прикомандирована и группа спецназовцев под командованием Орехова. На вопрос майора о причинах столь спешного вызова посыльный сначала неопределенно пожал плечами, но потом все же рассказал, что из Москвы на Орехова пришел какой-то запрос – и, похоже, командировка для него заканчивается.
– Так что, думаю я, товарищ майор, ваша беготня за боевиками кончилась. – В голосе посыльного Орехов явственно расслышал нотки неприкрытой зависти к человеку, который вскоре покинет эти неспокойные края с их серой зимней слякотью и вернется в большой нормальный город, жители которого имеют весьма и весьма туманное представление как об этих местах вообще, так и обо всем, что здесь творится.
– Может, и так… – Майор, уже настроившийся было на несколько часов более или менее нормального отдыха, сдержанно хмыкнул.
В эту минуту Орехов был твердо уверен в том, что срочный вызов из Москвы вряд ли сулит ему какие-то очень уж приятные перемены. Опыт и некая интуиция подсказывали, что, скорее всего, вместо сегодняшней охоты за группами боевиков предложат какую-то другую, но все же охоту – а что еще может предложить командование боевому офицеру, одна из основных специальностей которого в просторечии именуется очень просто и красноречиво: волкодав…
Спустя два часа Орехову все же удалось прикорнуть. Правда, не на своей кровати в комнатке офицерского общежития, а в грузовом отсеке «Ил-76», вылетевшего с местного аэродрома на Москву. Время полета, таким образом, прошло практически незаметно – майор даже не успел замерзнуть в своем промозглом отсеке, напоминавшем металлический ангар, а борт уже заходил на посадку в подмосковной Кубинке…
Глава 7
Стас Воронин никогда особенно не вникал в тонкости большой политики – ни в мировом, ни в российском масштабе. Он давным-давно уяснил для себя очень простую и понятную схему: какими бы красивыми словами ни прикрывались большие политики любой страны, суть их устремлений и подоплека практически любых действий всего лишь одна: пусть мне и моей стране будет хорошо, а всем остальным – уж как повезет.
В России, на взгляд Воронина, все было еще проще: есть большое корыто, есть те, кто к этому корыту доступ имеет, и есть те, кто об этом доступе пока всего лишь мечтает. Все это напоминало бывшему капитану внутренних войск обычную драку за власть и лучший кусок в переполненной тюремной камере. Наиболее сильный и наглый выбивается в паханы, окружает себя группой боевиков-гоблинов и шестерок, и далее камера начинает жить по понятиям и правилам игры, которые устанавливает новый пахан. И как бы этот авторитет себя ни именовал, суть остается неизменной: есть «свои», есть «чужие» и есть остальные жители камеры, которые никогда и никого особенно не интересовали, – те, кого в газетах именуют обычно «простыми россиянами» или народом.
Чтобы простой народ не чувствовал себя слишком уж откровенно бесправным, обворованным и облапошенным,
