вижу комнату позади. Стена покрыта стикерами разных цветов и фотографиями. Их соединяют длинные нити. Его паутина.
Каин замечает, что я щурюсь в экран, и оборачивается.
— Это твой сюжет? — спрашиваю я. — Господи, ты будто в полицейском участке сидишь!
Он смеется и поднимает ноутбук, чтобы я могла увидеть, как нити убегают аж под потолок, связывая между собой множество записок на доске. Линии протягиваются по всей комнате.
— Так, — говорит Каин, — выглядит прокрастинация.
— Что же, впечатляет. — Я очарована. Это словно заглянуть в его мысли. — А помогает?
— Иногда. — Он пожимает плечами. — Иногда мне кажется, что я падаю, тогда я пишу здесь и история меня ловит.
— Сетка под канатом. — Мне знакомо это чувство падения. В каком-то смысле я так и работаю. Только у меня нет страховочной сетки.
— Я не знаю, как ты делаешь то, что ты делаешь, — говорит он, ставя ноутбук на место.
В голосе его звучит восхищение, и мне приятно это осознавать.
— Я бы запуталась в сетке, — отвечаю я. Паутина Каина, конечно, красивая, но мне в ней было бы тесно. Я рассказываю ему о текущем путешествии на автобусе.
Он внимательно слушает:
— Твой способ писать очень смелый, Фредди. Не уверен, что во мне есть такая смелость.
— Мы пишем книги, Каин, — говорю я улыбаясь. — Это не хирургия мозга. Никто не умрет, если автобус уедет в никуда.
— Ты, очевидно, не читала «Мизери».
Мы разговариваем о Стивене Кинге, о его книгах и их киноадаптациях, о том, каково быть настоящей иконой книжного мира. Каин спрашивает, не хочу ли я на неделе сходить на фильм по Кингу. Я соглашаюсь. Почему-то никто из нас не вспоминает Уита и Мэриголд.
Когда я наконец закрываю ноутбук, во мне бурлит радость — отчего мне немного стыдно, но все же радость. И хотя сегодня я ни с кем не встречаюсь, я привожу себя в порядок: убираю волосы в хвост, переодеваюсь в пижаму поновее. Когда жарю яичницу, звонит телефон. Наверное, Каин нашел свой. Слава богу! Не уверена, что смогу жить в условиях, когда в любой момент нужно ожидать видеозвонка.
Беру трубку:
— Снова здравствуй…
Меня прерывает крик, но не мужчины. Он женский, испуганный и знакомый. Крик Кэролайн Полфри.
* * *
Дорогая Ханна!
Божечки! Вот это концовка!
Но прежде всего: пожары у Сиднея! Репортажи выглядят просто ужасающе. Но я рад слышать, что ты, по крайней мере, не стоишь на крыше дома со шлангом, защищая свой участок от пламени. Видел, что некоторым австралийцам приходится так делать. Давненько я не проводил лето в Австралии, но помню, как сухо становилось в жару. Даже воздух казался горючим. Здесь лето более дружелюбное. Хотя, наверное, австралийцы привыкли.
Я бы соврал, если бы сказал, что не расстроился, когда ты сообщила о переносе исследовательской поездки в Штаты, но, учитывая, что твоя страна буквально сгорает дотла, я, конечно, понимаю. Но причин убирать рукопись в стол нет. Я готов продолжать и помогать, чем смогу. Ассистируя тебе, я узнаю гораздо больше, чем на любом писательском курсе. И вдвоем мы сможем сделать так, что твой роман будет правдоподобным даже несмотря на то, что ты не можешь посетить эти места лично.
Итак, теперь о рукописи. Должен сказать, что все еще не понимаю, как выглядит Фредди… помимо взъерошенных волос. Знаешь, без должного описания я представляю твое лицо. Так что ты предупреждена!
Сейчас Каин выглядит очень подозрительно… Ты так и задумывала? В этой главе «американских» ошибок я не заметил. Может, только отсутствие чаевых швейцару за то, что донес корзинку Каина в квартиру. За такое дают чаевые.
Я пришлю список компаний, которые доставляют корзинки с продуктами в Бостоне. Хороший штрих… Получить такую корзинку приятно, но отправитель может показаться навязчивым или снисходительным.
Был у меня знакомый, который продумывал свои романы как Каин. Работал в полиции — возможно, это повлияло. Любил держать все под контролем, порой чрезмерно… планировал каждую мелочь, ничего не оставлял на волю случая. Звали его Уил Сондерс. Ты о нем не слышала — он так и не издал свой роман.
А этот крик… Не хочу опережать события или казаться педантичным, но мне интересно, можно ли узнать чей-то крик. Кроме очевидной разницы в гендере, они ведь все одинаковые? Почему Фредди уверена, что это Кэролайн Полфри?
Что же, я пойду, чтобы ты смогла поработать. Мне не терпится узнать, что будет дальше. Посылать корзину с продуктами не стану, но очень хочу, чтобы ты продолжала писать!
Затаив дыхание,
Лео
Глава седьмая
Бостонская полиция не предлагает прислать ко мне офицера. Девушка-полицейский записывает мои показания по телефону. Она бесцеремонная, скучающая и слегка высокомерная. Во время разговора я осознаю, что обращаюсь в полицию из-за неприятного звонка, и чувствую себя идиоткой. Пытаюсь объяснить, что была в Бостонской публичной библиотеке и слышала крик Кэролайн Полфри, что крик в трубке звучал точно так же, но лишь ощущаю себя еще более жалко. В конце концов я извиняюсь и кладу трубку.
Но меня все еще трясет, а телефон теперь кажется опасным, словно он дверь, через которую может пробраться зло. Выключаю его и приказываю себе успокоиться, перестать думать глупости. Наверняка просто ребенок решил побаловаться.
Открываю ноутбук, чтобы продолжить работу, и вижу, что Каин в сети. Желание поговорить с ним едва не пересиливает мое решение перестать вести себя как идиотка. Но крик еще свеж в памяти, и я никак не могу отделаться от чувства, что кричала Кэролайн.
Включаю телефон и звоню Мэриголд. Слезы текут еще до того, как я здороваюсь.
— Фредди, что случилось?
Всхлипывая, я рассказываю что-то про крики и телефоны.
— Я сейчас приеду, — тут же говорит она. — Через пятнадцать минут.
— Нет… не надо… Я просто…
— Пятнадцать минут. — Она кладет трубку.
Смутившись, я смотрю на телефон. Мне стыдно, что я чувствую облегчение. Это был обычный розыгрыш… но крик звучал так знакомо, и меня это нервирует.
Ставлю кофейник и прибираюсь в квартире, пока швейцар не сообщает, что Мэриголд приехала. Прошу пригласить ее наверх. Едва я открываю дверь, Мэриголд меня обнимает.
— Господи, Фредди, ты в порядке?
— В порядке, Мэриголд. Думаю, что выпила слишком много кофе… Я от него глупая и дерганая.
Несмотря на это, я наливаю нам обеим по кружке горького напитка, и мы садимся за столик на кухне.
Я рассказываю о звонке, о крике:
— Не
