У него были черные, как ночь, волосы и точно такого же цвета брюки. Если он и носил галстук, то сейчас он был снят, а рукава белоснежной рубашки закатаны. Он походил на жениха, который наконец расслабился, когда свадебные празднества остались позади, а впереди его ожидал медовый месяц.
Однако Джейс Коултон провел ночь, занимаясь выслеживанием, а не справляя свадьбу и затем пьянствуя до зари, хотя, как ей сказала Алексис, он разговаривал с ней загробным, но не дрожащим голосом.
Вообще в этом человеке не было заметно даже следов какой-то расхристанности.
Судя по его силуэту, он был сдержан и собран. И внимательно следил за ней, несмотря на то что не отрывал взгляда от падающих за окном снежинок.
Он уже понял, решила Джулия, что рядом села не Алексис. Он видел ее отражение в стекле — да, в стекле, и в то же время Джейс Коултон видел ее как бы в снежном зеркале.
И она тоже как бы видела его в кристаллическом зеркале.
А что Джулия видела в его глазах, в которых поблескивали маленькие призмочки льда? Огонь, ясный и зеленый. А вовсе не умирающий. Но испытывал ли он раздражение? Разочарование? Наконец, хотел ли он, чтобы Алексис вернулась к нему?
Нет, подумала Джулия. Этот черноволосый незнакомец, о котором она знала так мало, скорее выглядел удовлетворенным, но отнюдь не разочарованным. Испытывающим облегчение.
— Вам нужно уложить это и приготовиться к взлету.
Голос стюарда оторвал Джулию от снежного зеркала. Голос был приятный, в нем не чувствовалось какого-либо пренебрежения к голубому рюкзаку Джулии.
— Я положу это под сиденье.
— Хорошо. Могу я повесить ваше пальто?
Джулия носила зимнее пальто с того момента, как покинула Канзас. И все время мерзла, несмотря на теплую шерсть.
Но сейчас она больше не ощущала озноба. Она согрелась от взгляда этих выражающих облегчение — и приветствующих? — ясных зеленых глаз.
— Да, — пробормотала она. — Пожалуйста.
Когда стюард удалился с ее пальто, Джулия засунула рюкзак под сиденье. Места там было много, так что ни одна часть рюкзака не помялась. Это было важно, потому что сверху лежал самый драгоценный предмет. Конечно, он мог бы пролежать на своем хлопковом брюшке весь полет.
Но в рюкзаке было темно, как в гробу, и еще перед началом путешествия Джулия решила позволить себе маленькую слабость.
Любимый маленький кролик был оставлен ей на попечение умирающей девочкой. Последнее желание. Последний подарок. Если бы Уинни была жива, Флоппи лежал бы у нее на коленях, она прижимала бы его к груди и он не был бы частью груза.
Флоппи был живым существом.
Флоппи выжил.
И Флоппи полетит в Лондон так, как он летел из Канзас-Сити в О'Хэйр. На коленях у Джулии.
Джулия расстегнула пряжку рюкзака, которая была затянута не туго, сунула руку внутрь. Звоночек, запрятанный в тряпичном коротком хвостике Флоппи, молчал. Однако он звякнул, когда она вытащила Флоппи из рюкзака, затем звякнул второй раз, когда Джулия закрепляла на себе ремень сиденья, и, наконец, в третий раз, когда она положила Флоппи себе на колени.
Именно третий звонок привлек внимание Джейса Коултона. Оторвавшись от созерцания снежных хлопьев, он повернулся к ней. К Флоппи.
Взгляд у него был тяжелый, задумчивый, укоряющий, словно она — нет, скорее, Флоппи — вторглась в его мысли и причинила ему мучения.
И такая боль, такая мука отразились в его глазах, устремленных на облезлого вислоухого кролика!
Джулия невольно, как будто защищая Флоппи, прижала его к себе, при этом звоночек снова звякнул. Доктор Джейс Коултон перевел взгляд с кролика на нее. Невозможно было прочитать переживаемые им чувства в глубине его темно-зеленых глаз, тем более что он тут же снова отвернулся и погрузился в созерцание кружащихся снежных хлопьев и серого неба.
И тем не менее Джулии удалось кое-что прочитать в этом беглом взгляде. Он был настолько ледяным, что ей снова стало холодно. Даже гораздо холоднее, чем раньше. Она ошиблась до этого. В нем не ощущалось ни обретенного покоя, ни радушия, ни тепла.
Джейс Коултон не хотел ее здесь видеть. Он не нуждался в ней. Он никого не хотел видеть и ни в ком не нуждался. Джулия могла бы пойти навстречу его желаниям и сбежать, но было поздно. Самолет уже бежал по взлетной полосе.
Она поглубже уселась в кресло и даже испытала от этого некоторое утешение. Это кресло первого класса, просторное и мягкое, напомнило ей домашнее — бабушкино — кресло. Любимое кресло было словно прикосновением любви, убежищем, куда можно спрятаться от того смутного времени, когда было так много всего потеряно.
Бабушкино кресло пережило то время и сейчас находилось на пути в город, где Джулия решила начать новую жизнь. Сиэтл. Ее новый дом.
Ее дом. Паника, возникнув, нарастала, подобно реву двигателей. Что, если бабушкино кресло потеряется, как она потеряла все остальное? И что, если не найдется такого места, где она могла бы чувствовать себя как дома?
Впрочем, это не имеет значения, решила Джулия, когда шасси самолета оторвались от земли. Кажется, она замерзнет еще до того, как доберется до Сиэтла — и даже раньше чем долетит до Лондона.
Колокольчик, этот мелодичный звук радости, прозвенел в тот момент, когда он, всецело погруженный в свои фантазии, прислушивался в ожидании звона колокольчика на санях над своей головой. В ту светлую звездную ночь он почти способен был поверить в волшебство.
И вот теперь, в этот снежный день, он снова услышал звон. Нежный и мелодичный. И тоже им выдуманный? Да, вероятно, потому что, когда Джейс повернулся в сторону серебристого звона, он не увидел ничего, кроме грязного кролика, которого обнимали худые руки.
Джейс уставился на эти руки, сознавая, что смотрит на них, и в то же время не веря, что звон был настоящий. А он подумал, уж не решился ли дух прошлого Рождества навестить его и помучить звоном колокольчиков, чтобы вновь наполнить его сердце болью.
Джейс не нуждался в подобном напоминании. Его воспоминания о той давней ночи отнюдь не потускнели. Он снова стал Джейсом в ту ночь — Джейсом, а не Сэмом, достойным тезкой своего отца — лжеца, самозванца, вора.
Джейс Коултон-сын заслуживает того, чтобы умереть. И он должен был умереть в течение следующей после той ночи недели, когда уходил все дальше от Логанвилла в зимнюю глухомань. Джейс не боялся смерти. Он хотел ее, он искал ее, он жаждал ее.
Но бушевавший в нем ад не позволял ему умереть. Это было бы слишком быстрым, слишком легким избавлением. Он должен сгорать медленно и мучительно.
Год испепеляющих воспоминаний — такой приговор назначил себе Джейс. Затем смерть. Но в канун следующего Рождества — и в канун исполнения приговора — зазвучали голоса. Знакомые и такие любимые голоса. Они слышались ему в ночных кошмарах.
