Наконец, измаявшись, он повернулся к Худолею, сидевшему рядом, и заявил:
– Хоть убей, никак не могу вспомнить! Что он мне такого сказал? Чем уел? Во что меня мордой ткнул? Ведь чувствую, что было такое. Ты сидел рядом, слышал каждое его и мое слово. Где я слабинку дал? В чем промашка?
– Он, Паша, хорошо тебя куснул.
– Ну?..
– Я очень даже удивился! Подумал, почему это наш многоопытный Павел Николаевич не ответит ему так, как он умеет? С его-то знанием человеческой натуры, положения в стране и ее окрестностях…
– Я сейчас выкину тебя из самолета!
– Есть куда более надежное средство, способное заставить меня заговорить.
– Ну?..
– Надо обратиться к стюардессе.
– Хорошо, обращусь, и что?
– И все.
Пафнутьев долго молчал, потом из его груди вырвался глубокий вздох облегчения.
– Я просто забыл, с кем имею дело, – покаянно произнес он.
– Да, это с тобой случается, – согласился Худолей.
– Простите!.. – Пафнутьев остановил стюардессу, пробегавшую мимо, попросил ее наклониться и доверительно прошептал на ухо: – Вот этот пассажир, который сидит рядом со мной, очень страдает.
– Боже! Что с ним? Я сейчас приглашу врача!
– Не надо врача. Ему помогут сто граммов водки.
– Сто пятьдесят, – поправил Худолей.
– А он будет хорошо себя вести? – с усмешкой осведомилась девушка.
– Я за него ручаюсь, – ответил Павел.
– Ему и бутербродик не помешает?
– Не помешает.
– А какой бутербродик?
– Хороший.
– Поняла, – сказала стюардесса и исчезла.
Она появилась через пять минут с маленьким подносом. На нем стоял хрустальный бокал с водкой. Рядом на блюдечке красовался хлеб с кусочком масла, красной икрой и тремя маслинами.
– Ого! – восхищенно воскликнул Пафнутьев. – От такого угощения и я не откажусь.
– Я вас правильно поняла? – спросила стюардесса.
– Я в этом уверен! – с шутливой суровостью ответил Павел.
Девушка опять появилась через пять минут. Повторилось все – и хрустальный бокал с водкой, и красная икра, и черные влажные маслины.
Честно признаюсь, что автор этой книжки на данном месте сглотнул набежавшую слюну, прервал повествование и проворчал завистливо себе под нос: «Да и я не нашел бы сил отказаться! Уж больно компания хороша!»
Наши герои молча чокнулись звонким хрусталем, вызвав завистливый стон пассажиров мужского пола, сидящих в соседних креслах, молча съели по бутербродику. Подошла улыбчивая девочка и унесла пустую посуду.
Пафнутьев так же молча проводил ее взглядом, пока она не скрылась за занавеской.
Придя в себя, он сурово посмотрел на Худолея и заявил:
– Я тебя слушаю.
– Значит, так. Докладываю. Наступил момент, когда в вашей беседе возникла пауза. Тогда этот хмырь поганый, убийца и насильник говорит вам отвратительным своим голосом, мол, напрасно вы радуетесь, уважаемый…
– Он не называл меня уважаемым. Обращаться к кому-либо с этим словом – уже оскорбление.
– Согласен. Но суть не в этом. Он сказал примерно следующее: «Ваша радость преждевременная. Вы еще ничего не доказали, а я еще ни в чем не признался».
– Он прав.
– Нет. Он не прав. Да, работа не закончена. Но мы уже кое-что доказали, а он кое в чем признался. Мы не барахтаемся в болоте догадок, предположений и сомнений, стоим на твердой почве фактов, вещественных доказательств…
– Молоток на подоконнике? – с усмешкой уточнил Пафнутьев.
– Не надо, Паша. Не стоит сомневаться в очевидном. Я имею в виду ржавую пуговицу с пропеллером в кулачке у девочки. Да, это косвенное доказательство, но в нем содержится та самая железная убедительность, которая повергла в шок этого отвратительного убийцу и насильника. Ты помнишь, что он лопотал? Смысл его жалких оправданий сводится к следующему: «Поймите меня и простите, люди добрые!»
– Слушал бы я тебя бесконечно. Но мы прилетели. Стюардесса просит нас пристегнуться. Мы обещали ей вести себя послушно.
– А я уже хотел было повторить наш невинный заказ.
– Повторим после мягкой посадки. Опять же там Шаланда весь истосковался. Информации ждет мужик. Ничего, будут ему новости.
Новости начались прямо с утра. Первым принес сюрприз Игорь Зайцев. Он вошел в кабинет легкой, пружинистой походкой, чуть улыбнулся, здороваясь с Пафнутьевым, кивнул Худолею, задержал взгляд на курточке, висящей на дверце шкафа с документами.
Потом арестант положил руку на спинку стула и спросил:
– Я могу присесть?
– Если можете, то почему не присесть, – с усмешкой ответил Пафнутьев и полюбопытствовал: – Как прошла ночь?
– Бывали ночи и получше.
– Как я вас понимаю!
– Что вы имеете в виду?
– А вы? – уточнил Пафнутьев.
Зайцев молча передернул плечами, не зная, что ответить этому улыбчивому следователю.
– Видите ли, Игорь, у меня есть некоторые представления об одной вашей ночи, достаточно бурной, как мне кажется. Но это было давно. А сегодняшнюю ночь вы провели на новом месте. Я, как и положено гостеприимному хозяину, интересуюсь, нет ли жалоб, нареканий, недовольства.
– Спасибо, все было прекрасно.
– Сновидения посетили?
– Спал как убитый.
– Простите, как кто?
– Как убитый.
– Хм. В нашем заведении такие сравнения рискованны.
– Учту, – сказал Зайцев.
– Сокамерники не обижали?
– Нет, а за что? Отличные ребята.
– Интересовались? – не отставал Пафнутьев.
– Чем?
– Ну, как. Любопытно все-таки, за что, за какие подвиги попал человек в такое вот не самое веселое место.
– Сказал все как есть. Ошибочка, дескать, вышла, с кем не бывает.
– Поверили?
– Пришлось вашу версию рассказать.
– А какая у меня версия? – спросил Пафнутьев.
– Да ладно. Сами знаете.
– Ничего я не знаю. Да и нет у меня никакой версии. Вот чистый лист бумаги передо мной лежит. Что ты мне расскажешь, то и запишу.
– И вранье запишете?
– Вранье запишу с особым удовольствием. И все это судье на стол положу. Пусть разбирается, решает, насколько чистосердечны твои россказни, лукавы и лживы показания. Правду, мною обнаруженную и доказанную, тоже на судейский стол отправлю. Всего тебя выпотрошу, наизнанку выверну и предъявлю. Пусть народ полюбуется. А ты будешь вертеться. Как вошь на гребешке.
– Начинайте, Павел Николаевич. Как говорится, вперед без страха и сомнений.
– Куражишься ты, Игорь, совершенно напрасно. Все только начинается. За предстоящий год мы с тобой хорошо познакомимся, десять раз поссоримся, двадцать помиримся. Ты мне столько расскажешь о себе, что через год я буду знать тебя лучше, чем твоя мама, жена, детишки и собутыльники, вместе взятые. Я все это говорю вовсе не потому, что мне так кажется. Иначе просто и быть не может. Ты ведь у меня не первый и даже не сотый. Я уже сейчас знаю все, что ты мне будешь говорить на первом допросе, что скажешь на десятом.
– Пугаете, Павел Николаевич?
– Ничуть. Делюсь. Придет время, и уже я буду выискивать в деле, в твоих показаниях, что бы еще такое упомянуть, как помочь тебе, уберечь хотя бы от пожизненного срока, чтоб ты побыл на этом свете еще немножко, а то и полетал бы над ростовскими просторами.
– А что, и пожизненный срок может случиться?
– Ну так ты ж прикинь сам. Три трупа по предварительному сговору!
– Да не было никакого сговора! Мы и сами этого не хотели, в ужас пришли от того, что случилось!
– Я знаю, – негромким печальным голосом проговорил Пафнутьев. – Мне все это известно, Игорек.
– Откуда?
– Умный потому что. Не может такого быть, чтобы вчерашние одноклассники затевали массовое изнасилование и убийство своих подружек. Дурь накатила. Порнухи насмотрелись. Плохой водки выпили. У девочек слова дурные выскочили. Вот и все, Игореша. Хотя нет, есть еще кое-что. Школа не подготовила вас к принятию взрослых решений. Из десятого класса вы вышли детьми, капризными, тщеславными, злыми. А если одним словом – тупыми.
