– Паша, если их мамашки десятилетиями поношенные курточки проветривают…
– Все, Худолей, остановись. Сдаюсь. Только мне не понравилось слово «мамашки». Уж больно оно пренебрежительное какое-то.
– Пусть убийц не воспитывают, – ворчливо ответил Худолей. – А то ишь, надежда у них, опора в старости. А другие даже холмика могильного насыпать не могут, цветы принести некуда. Вон Евдокия по ночам с мертвой дочкой разговаривает.
– Ладно, Худолей, будь по-твоему. Назвать твою затею блестящей я, пожалуй, не смогу. Уж слишком она громоздкая какая-то. Но у нас нет другой.
– Тогда давай назовем ее выдающейся, – нашелся Худолей.
– Пусть будет так, – без особого восторга согласился Пафнутьев.
Утром в служебном коридоре Пафнутьев увидел Евдокию Ивановну, явно поджидавшую его. Она сидела на жесткой деревянной скамье как раз напротив кабинета.
– Доброе утро, Евдокия Ивановна! Давненько не виделись. У вас все в порядке?
– Хороший вопрос! – заявила женщина, проходя в дверь, которую распахнул перед ней Пафнутьев, и спросила: – Как съездили, Павел Николаевич?
– Вернулся, вот уже и хорошо. А у вас как? Есть какие-то новости?
– Ваше возвращение – главная новость. Доставили убийцу?
– Ох, Евдокия Ивановна!.. Зайцева я доставил. А убийцей его может назвать только суд.
– И я могу. Курточка помогла?
– Сработала курточка. Кстати, а как она у вас оказалась?
– Да выпросила я ее у соседки, пообещала вернуть. Сказала, что покрой хочу срисовать, вот она и поверила.
– Точно поверила?
– А какая разница? Дала ее мне на неделю, вот и ладно.
– Значит, с курточкой вы засветились, – тихонечко, как бы про себя пробормотал Пафнутьев.
– Это плохо?
– Да, не хотелось бы. Но теперь-то уж что говорить.
– Она вам еще нужна для дела-то?
– Теперь я без нее никуда. Она мне не просто нужна, а каждый день необходима.
– Ладно. – Женщина беззаботно махнула рукой. – Дело соседское, разберемся. Что-нибудь придумаю, не впервой.
– Вы только мне об этом скажите. Тут осторожнее надо действовать. Я этой курточкой Зайцева хорошо прижал.
– Вертелся?
– Да просто в шоке был.
– Значит, убийца все-таки он.
– Похоже на то.
– Что-то вы все осторожничаете, Павел Николаевич.
– А мне иначе нельзя, Евдокия Ивановна. За мной государство стоит.
– Если государство за спиной, то можно и решительнее быть, да? Или я чего-то не понимаю?
– Все вы понимаете. Но есть тут одна маленькая загогулина, как говаривал один наш президент. У вас своя колокольня, у меня своя. Вот мы с вами разговариваем, вроде прекрасно понимаем друг друга, что-то совместное затеваем, но при этом каждый сидит на своей колокольне. Так-то оно спокойнее.
– А когда спокойнее – это хорошо?
– Надежнее, Евдокия Ивановна.
– Ох, Павел Николаевич! До чего ж вы ловки в словах. Что ни скажете, мне и ответить нечего.
– Это не ловкость, Евдокия Ивановна. Я бы назвал это совестью.
– Ну, вот видите. Опять мне возразить нечего. – Женщина поднялась, чуть церемонно поклонилась, подошла к двери, взялась за ручку, повернулась и проговорила: – Извините, что без предупреждения пришла. Ну, хорошо. Свой вопрос я задала. Вернулись вы с победой, это главное. Насчет Зайцева у нас с вами разногласий нет. А остальных вы установили?
– Установил.
– Поделитесь.
– Только между нами.
– Да, конечно.
– Мастаков и Ющенко.
– Ну, что ж, Павел Николаевич, и тут у нас с вами расхождений нет. В этом мы тоже едины.
– Так вы что же, свое расследование провели?! – не то в ужасе, не то с восторгом вскричал Пафнутьев.
– Да какое там расследование. – Женщина повертела в воздухе сухонькой ладошкой. – С соседками несколькими словечками перебросилась. Фотки мы с ними еще раз перебрали, поглядели, кто с кем рядом на снимках, насколько часто, как касаются друг дружки, повспоминали, как у кого из ребят жизнь сложилась. Вот фамилии этих троих сами и выплыли.
– Так что же это получается? Женщины ваши уже все знают?!
– Да что вы, Павел Николаевич! Это я с вами поделилась своими поисками и находками. А подружки мои после наших воспоминаний слезки свои утерли и по домам разошлись.
– Так! – Пафнутьев постучал пальцами по столу. – А скажите-ка мне, дражайшая Евдокия Ивановна, чем вы занимались всю жизнь? По профессии вы кто?
– Портниха я, Павел Николаевич. Я у Зайцевой-то курточку для вас выпросила под этим самым соусом. Дескать, надо покрой срисовать. Заказчик попросил такую курточку ему пошить.
– Не тем вы занимались всю жизнь, Евдокия Ивановна! – с сожалением воскликнул Пафнутьев. – Вам бы в нашей конторе поработать! Уже давно генералом были бы!
– А ведь еще не поздно, Павел Николаевич. – Женщина улыбнулась уже из коридора. – Дело только за вашей рекомендацией!
Мастаков оказался мужчиной серьезным, несколько грузноватым, смотрел исподлобья и откровенно настороженно. Он прекрасно понимал, что если уж пригласили его в кабинет следователя, то была тому причина. Работал он дальнобойщиком, развозил грузы по всей стране, до Сибири, случалось, добирался, до Забайкалья. Характер его обязанностей не располагал к легкому общению, к пивку после работы, к воскресной рыбалке или дружеским посиделкам. Мужик постучал из коридора, вошел, плотно закрыл за собой дверь и остался стоять возле нее.
– Мастаков Владимир. Прибыл по повестке, – представился он. – Задержался, потому как был в рейсе.
– Далеко был? – с улыбкой осведомился Пафнутьев.
– Урал.
– Ладно. Садись, Володя. – Павел показал на стул, сразу сбивая гостя с тяжелого, официального тона.
– Спасибо.
– Ну и как там на Урале?
– Живут, хлеб жуют.
– Порядок, значит?
– Значит, порядок.
– О чем говорить будем?
– Как скажете.
– Хорошо. Тогда давай начнем издалека. Десять лет назад ты закончил школу. Так?
– Наверное. Не знаю. Не считал.
– Счастливые были времена?
– Не сказал бы. Учился в трех-четырех школах. Все время новые учителя, одноклассники.
– А что так?
– Отец военный, вот мы и носились по всей стране.
– Но школу ты заканчивал здесь?
– Да, последние три года мы, в смысле я с родителями, уже никуда не перемещались.
– Связи с одноклассниками остались?
– Моя работа к этому не располагает. Я бываю дома от силы месяца два в году. Поэтому кто, где, с кем, просто не знаю.
– Но ведь и за два месяца можно навестить друзей. Если, конечно, они остались таковыми.
– Честно говоря, не получалось с этим. У меня ведь такая работа, что я оказался в отрыве от всех своих ребят. Бывает, встретимся случайно. Пивка выпьем, по сто граммов пропустим. Разговоры самые простые. Кто женился, развелся, у кого дети, кем работает.
– А девушки помнятся?
– Странный какой-то у нас с вами разговор получается. Как с одноклассником. Вы спросите сразу, что вас интересует, чтобы я не метался в догадках. А то, знаете ли, у всех у нас грешки случаются. Я могу, например, на сто километров в сторону рвануть по личным интересам. Где-то меня в дороге обкрадут, а потом я захочу свои убытки восполнить. Если я на чем-то прокололся, вы мне так сразу и скажите. А что касается девушек, которые помнятся или нет, ладно, давайте поговорим о них.
– А мы уже о них и говорим, – заявил Пафнутьев, вынул из ящика стола три больших портрета и разложил их перед Мастаковым.
Вначале тот, пребывая еще в легкой тональности предыдущего разговора, с улыбкой придвинул их поближе к краю стола. Владимир всмотрелся в девичьи лица, узнал их и, не разгибаясь, замер. Теперь его оцепеневший взгляд был направлен уже не на снимки. Он тупо уперся в стол, на котором они лежали.
Пафнутьев не произносил ни слова. Он понимал, что сейчас каждая секунда затянувшегося молчания работает на него. Объяснить этот ступор так же легко и непосредственно, как они разговаривали до этого момента, уже невозможно.
