наконец лучинки в печку, расписался, разорвал плотную обертку пакета и вытащил два тщательно зашитых полотняных мешочка.
— С семенами! — повторил он, ощупывая тугие мешочки и разглядывая их на свет.
Лена придвинула к себе материю от посылки и еще раз вполголоса, в задумчивости сведя брови, прочла адрес:
— «Рагожи, кружок юннатов Рагожской средней школы…» — Не дочитала и спросила — Ты что ж, для кружка выписывал?
— Конечно!
— А почему на бюро не сказал?
— Да я ж говорил тебе!
Выражение лица у Коли было сияющее, такое редкое и трогательное для него, всегда сосредоточенного, почти хмурого, что Лене, вероятно, не хотелось нарушать это счастливое состояние, но, помолчав, она твердо сказала:
— Я не бюро. И я говорила, что мне эти опыты не нравятся.
— Говорила, — равнодушно подтвердил Коля, видимо не придавая серьезного значения разговору.
В то время газеты помещали много статей о формальной генетике, и в некоторых зло высмеивались выводы из некогда проведенных австрийским натуралистом Грегором Менделем опытов со скрещиванием разных сортов гороха; желание повторить эти опыты казалось Лене странным.
Коля молчал, вскрывая мешочки; осторожно высыпая и разглядывая семена, он подносил их близко к глазам, делая это с таким выражением, будто в руках у него не простые горошины, а драгоценные камни.
— Надо тебе на бюро рассказать. — Лена поднялась и пошла к дверям.
— Ладно, — кивнул Коля.
⠀⠀
⠀⠀
6
⠀⠀
Подробности событий, которые произошли в день получения посылки и вслед за тем, я узнал во время ночной беседы с Алексеем, а потом из разговоров с Леной, Лядовым, самим Колей и многими другими, но главным образом с Леной. Разрозненные детали постепенно слились в одно целое.
Во всем, что произошло, было много сложного, но одно казалось мне ясным: все дальнейшее сложилось бы совсем иначе, если бы Рагожская школа не переживала междувластия.
Василий Лукич заболел еще в марте. С назначением заместителя медлили, боясь, что слух о новом директоре дойдет до Зайцева и непоправимо потрясет его, и еще потому, что представить себе зайцевскую школу без Зайцева было очень трудно.
Наконец в мае, когда стало ясно, что, даже если Василий Лукич вернется к работе, произойдет это не скоро, назначили исполняющим обязанности директора школы Георгия Нестеровича Шиленкина, инспектора районо. Назначение произошло в спешке, и ни у работников облоно, ни у районных наробразовцев не было уверенности, что преемник Зайцева выбран правильно, но подыскать более подходящую кандидатуру не удалось.
Сразу после назначения Шиленкина Шаповалов, которого давно уже приглашали в область читать курс зоологии позвоночных, подал заявление об уходе из школы и через два дня выехал. Школа потеряла сразу двух, притом самых сильных, педагогов — это не могло пройти бесследно.
…Когда на следующий день после получения посылки Коля на собрании юннатов в обычной своей манере, то есть до непонятности коротко, рассказал о затеянных им опытах, воцарилась тишина. Особенная, несколько беспокойная обстановка на собрании обострилась потому, что в комнату неожиданно вошел Георгий Нестерович, которого ребята еще почти не знали. Шиленкин остановился у окна и кивнул ребятам. Молчание затягивалось. Наконец Селивановский, самый старший и уважаемый член кружка, сильный и незлобивый увалень, негромко спросил:
— Где же ты затеял… это самое?
Коля показал на карте участка:
— Двенадцатый квадрат. Я уже всё подготовил: вскопано и удобрено!
— Двенадцатый? — близоруко разглядывая карту, повторил Селивановский. — Как же, юноша? На двенадцатом помидоры по севооборотам!
Николай не успел возразить.
— А ты знаешь, Колобов, кто был этот самый Мендель, опыты которого ты задумал повторить? — по-прежнему глядя в окно, спокойно и раздельно спросил Шиленкин. — Монах, самый настоящий монах-мракобес!
Коля молчал, обескураженный. Он не ожидал такой атаки и чувствовал, что не в состоянии объяснить свой замысел. Была в нем прирожденная боязнь лишних слов. Каждое не абсолютно обязательное слово казалось ему фальшивым, с этим он ничего не мог поделать. Ребята переглядывались, обеспокоенные, не понимая сущности спора.
— Нечего ерунду разводить! — после длинной паузы иронически протянул Гога Красавин. — Конечно, Мендель был монах, монах гороховый. А тебе, Колобов, чего надо?
— А по-моему… Если Коле интересно, так что ж, — обвел всех ясным, спокойным взглядом маленький Лядов и, остановившись на Лене, ожидая, видимо, поддержки с ее стороны, спросил: — Правда?
— Не знаю, — тихо, с трудом отозвалась Лена. Потом, набрав воздух и приняв окончательное решение, громко добавила — Красавин прав. Колобову надо подумать и… прислушаться к критике, мне так кажется…
На улице Лена догнала Колю. Задыхаясь от бега, окликнула:
— Сердишься?
Он не нашелся что ответить, да она и не дала ему раскрыть рот, громоздя одно на другое:
— Ты никого не слушаешь, живешь не по-комсомольски, «мимо людей», как отец говорил. Ты…
Позади, над самым ухом, кто-то громко сказал:
— Верно, Ленка! Так его, монаха горохового!
Лена замолчала на полуслове и, обернувшись, увидела Гогу Красавина так близко и неожиданно, что испугалась даже и отшатнулась.
Очевидно, Красавин шел за ней от самой школы.
Пристыженная своим испугом, Лена гневно сказала:
— Шпионишь? Уходи!
— Что ты!.. — пробормотал Гога, отступая. — Я ведь только сказал: «Так его, монаха липового!» Что ты!
Коля стоял, положив руки в карманы, будто вся эта сцена совсем его не касалась.
— Уходи! — повторила Лена угрожающе.
Пока Гога удалялся, она смотрела вслед и думала: «Монах? Почему монах?» И вдруг, поняв, сама себе ответила: «Это из-за того, что Георгий Нестерович сказал про этого… про Менделя… Какой вздор!»
Она обернулась и увидела, что Коля медленно идет к дому. Ей необходимо было задержать его, не дать ему уйти, и она крикнула вслед первое, что пришло на ум:
— Принеси воды!
Он полуобернулся, махнул рукой и что-то ответил, но Лена не расслышала.
Коля долго не возвращался. Лена подумала, что ждать нечего, но не ушла, а продолжала стоять, прислонившись к забору.
Низко над головой нависла старая ветла и иногда касалась лица Лены теплой листвой. В этот влажный жаркий день дерево пахло, как распаренный банный веник.
Наконец появился Коля и протянул ей полную до краев алюминиевую кружку. Пить совсем не хотелось, но она выпила ледяную воду мелкими глотками и, отрываясь от кружки, спросила:
— Будешь продолжать… опыты свои?
— Конечно.
— Правильно, я тебе помогу. Вскопаем другой участок.
Она не могла бы объяснить, почему час назад мысль об опытах казалась ей вздорной и ненужной, а теперь представляется неверным, трусливым, почти низким отказаться от них, отступить. Эта перемена в ее отношении к Колиным планам произошла помимо ее воли, почти помимо сознания. Но произошла. Лена взяла
