Лукич сказал, между прочим:
— Одни развиваются быстро, а другие необычайно медленно — есть ведь, говорят, кактусы, которые цветут раз в сто лет. Несправедливо, что у тех и других одинаковый срок жизни. Начиная педагогическую работу, мечтаешь за ребят. Если бы вы знали, как это приятно! — повернулся он ко мне. — Но иной раз бесполезно. А когда кажется, что способен уже не только мечтать, а заметить в ребенке главное и помочь ему, этому главному, проклюнуться, выясняется, что ты уже состарился…
Ночь была короткая, и все время вспоминалось начало войны, разразившейся в такую же летнюю пору шесть лет назад. Заря торопилась прогнать темноту, как будто солнце опасалось надолго оставлять землю, чтобы опять не совершилось непоправимое.
Наутро я пошел на строительную площадку Бобростроя. Против ожидания, тут уже кипела бурная деятельность. На холмике, поросшем красным и белым клевером, стоял Лядов и с деловитой властностью раздавал лопаты.
На берегу ребята окапывали трассу будущего канала. Над лугом висел плотный пласт тумана; фигурки работающих то скрывались за ним, то показывались снова. Туман, подсвеченный солнцем, чуть желтоватый, был похож на скошенную траву.
— Работы много? — спросил я.
Продолжая раздавать лопаты, Лядов ответил:
— Объем земляных — тысяча кубов, грунт глинистый. Зато потом можно будет гидростанцию ставить киловатт на пять.
Ребята подходили и подходили. Малыши, стоя в стороне, горящими глазами провожали каждую лопату; незаметно они пристроились к очереди.
— Па-а-авлик, да-а-ай покопать! — заныл первый из малышей, когда наступил его черед.
— Не дам, Костя! — решительно ответил Лядов.
— Да-а-ай! Мы сможем… Правда, сможем? — обернулся Костя к совсем маленькому мальчику, который до того старался не попадаться на глаза Лядову.
— А как же! — хрипловато отозвался тот.
— И ты тут, Игорек? — иронически осведомился Лядов. — А почему дома тебя не допросишься грядку прополоть?
Игорек смотрел исподлобья.
— Марш отсюда! Мигом!.. — Взглянув на меня, Павлик пояснил: — Брат. Вообще-то парень деловой, но дури много…
Малыши, пятясь, отступили шагов на десять и оттуда время от времени разноголосым унылым хором выкликали: «Жи-и-ила! Жа-а-алко ему!..» — для безопасности отбегая в кусты.
Лядов, казалось, и не слышал их.
В первый день работали до обеда, но уже на следующее утро комсомольцы скомплектовали шесть бригад и рыли круглосуточно, сменами, по четыре часа.
По ночам дежурили педагоги: Шаповалов, Чиферов — преподаватель русского языка и литературы — и другие. Помимо дежурных, приходили посмотреть на стройку свободные педагоги, члены комсомольского комитета и родители, главным образом рабочие Рагожского депо.
Как-то поздним вечером я поднялся на холм. Поодаль курил Шиленкин.
— Красиво, — негромко проговорил Зайцев, появляясь снизу, где он помогал ребятам копать, и грузно опираясь на ручку лопаты.
— Красиво, — кивнул Шиленкни. — А не приходило вам в голову, что есть во всем этом что-то такое… Сама цель — бобр: вымирающее, нежизнеспособное.
— Не приходило, — покачал головой Зайцев. — Бобры вымирали, это так, но Шаповалов говорит, что сейчас их стали деятельно расселять, да и в газетах пишут. А потом, цель-то разве бобр? Цель — человек. Как это: «Много огромного есть, но огромней всего человек».
— Цитата? — поморщился Шиленкин. — Не люблю цитат.
— Это из Софокла.
— А… Каждому овощу свое время, Василий Лукич.
— Конечно, — отозвался Зайцев. — Но иные овощи человечество признает бессмертными.
Разговор пресекся. Помолчав, Зайцев сказал еще:
— Сегодня начальник депо звонил. Не знаете? Могучий такой, семи пудов. «От ночной работы, говорит, ребята переутомляются, и возможны эксцессы». А я спрашиваю: «Мальчиком в ночное приходилось ездить?» — «Конечно!» — «И как? Были эксцессы?» — «Какие там…» — «Ну, а по совести, случалось, хотя ты человек занятой, что вспомнится, как в ночное ездил?» — «Бывало… Иногда». — «Пусть и сыну будет что вспомнить». — «Это так, Василий Лукич, но…»
Снизу доносились мальчишеские и девичьи голоса, выводившие:
Смело, товарищи, в ногу…
Эти последние дни перед отъездом из Рагожей я поздно возвращался домой, а Коли и совсем не было видно. Он или читал, или копался на огороде, а ночи чаще всего проводил в гараже, у своего бобра. Бобр привыкал медленно, болел, худел.
Худел и Коля.
Как-то Алексей попробовал урезонить брата. Тот внимательно выслушал длинную, убедительную, но очень уж осторожную нотацию, а потом сказал:
— Да я же там сплю, в гараже, Алешка! Жарко, душно, вот я и перебрался. Там до чего спокойно!
— А почему глаза красные, как у кролика?
— Красные?.. Разве?
После этого разговора, очевидно больше для успокоения Алексея, Николай перетащил в гараж топчан и одеяло с подушкой. Однако следы «спокойных ночей» скрыть было трудно.
Однажды Коля явился расцарапанный до крови. Как выяснилось, он опутал бобра металлической цепочкой и вывел гулять. Сперва зверь вел себя спокойно, но у берега рванулся с такой силой, что чуть не повалил Николая, и перекусил цепочку.
Шаповалов, когда узнал об этом происшествии, озабоченно предупредил мальчика:
— Имей в виду, матерый бобр, если раздразнить, — зверь опасный.
— Скучает он, Матвей Ипполитович, — печально отозвался Коля.
— Скучает, конечно, — кивнул Шаповалов. — Что ж поделаешь!.. Годы!.. Он и на воле, надо думать, не очень веселился.
Прогулок с бобром Коля не прекратил.
— Привыкает, — однажды сказал Николай, вернувшись из гаража. — К запахам и вообще. Здорово, что я придумал там ночевать! Сегодня проснулся, так в час или в половине второго, он стоит рядом и смотрит. Долго смотрел.
Николай ушел к себе, лег, постучал в стенку и сонным голосом сообщил:
— Какие-то двое, с теодолитами, приезжие должно быть, спросили, как ручей называется. Я сказал: «Ручей старого бобра». Хорошо?
На другой день Коля вернулся с прокушенной до кости рукой. Он попытался скрыть ранение, но за ужином Алексей сразу заметил, что брат держит вилку в левой руке, подошел к нему и увидел, что правый рукав рубашки от локтя почти до самого плеча пропитался кровью.
— Бобр? — сурово осведомился Алексей.
Коля начал плести, будто он перелезал через забор и напоролся на гвоздь, но запутался.
— Какой забор? — перебил Алексей. — Школьный? Да там калитка всегда открыта.
В конце концов Коля признался, что несчастье приключилось, когда он пытался подпилить бобру резцы. У бобров резцы растут всю жизнь. Зверь стачивает их, сваливая деревья и заготовляя корм. В неволе, где интенсивного стачивания не происходит, резцы загибаются и причиняют животному боль.
— Он напильника испугался, — закончил Коля. — Поделом, надо было за спиной держать!
Алексей побежал в поликлинику за врачом. Тот явился минут через двадцать, промыл рану, перевязал руку и посоветовал сделать уколы против бешенства.
— Бобры бешеные не бывают, — отрицательно замотал головой Коля.
— Откуда ты знаешь? На всякий случай надо.
— Мой бобр не бешеный.
— Водобоязнь — болезнь
