квашеная капуста помогали сводить концы с концами. Поэтому буквально каждый вершок земли был на учете, и братья, особенно Николай, ухаживали за огородом очень тщательно.
К вечеру погода испортилась: небо словно покрылось слабым раствором туши, стал накрапывать дождь. Цветы у ограды склонили головки и сжались, как озябший человек.
Осторожно переступая через грядки, Коля пошел наконец к дому; вскоре шаги его послышались в соседней комнате. Потом открылась калитка, и на дорожке показалась Лена — та девочка, которая когда-то разговаривала с Николаем из-за ограды.
— В среду, в два часа, кружок, — сообщила она, останавливаясь у Колиного окна. — Твой доклад.
— Знаю.
Лена не ушла, положила кулаки рядышком на подоконник и оперлась на них подбородком. Коля протянул ей в окно куртку. Она сказала:
— Что ты, мне не холодно, — но накинула куртку и приняла прежнюю позу.
Действительно, было не слишком холодно, и куртка служила скорее залогом того, что разговор будет долгий, спокойный и девочка не убежит неожиданно, как делала иногда.
— Скучаешь? — спросил Николай уже не таким напряженным голосом.
— Да.
— Не нравится у нас?
Лена жила на Северном Кавказе и только в прошлом году, после смерти отца, вместе с матерью перебралась в Рагожи к дальней родственнице.
— Нет, нравится, — подумав, ответила Лена и пояснила: — Куда ни взглянешь, небо, и лес как шумит, особенно в ветер. А там… — Она наморщила лоб, стараясь припомнить, как шумят у них деревья, и, вероятно, не смогла, потому что растерянно и удивленно улыбнулась. — И птиц тут больше… А у нас звезды ярче.
— Тут тоже звезды ничего, хорошие, — сказал Коля.
Они надолго замолчали.
Темнело. Звезды зажигались одна за другой, проглядывая сквозь дымку, затянувшую небо. Послышались неуверенные шаги Алексея. Девочка насторожилась, бросила куртку в окно и, не прощаясь, скрылась за оградой.
⠀⠀
⠀⠀
4
⠀⠀
Школа еще хранила следы недавних переводных экзаменов: в открытые двери виднелись классные доски с рядами формул, полустертых тряпкой; на полу валялись скомканные бумажки, может быть записки со спасительными подсказками, но вместе с июньским солнцем в окна проникал летний покой.
В коридорчике, перед биологическим кабинетом, толпились ребята, а поодаль беседовали трое взрослых: Василий Лукич Зайцев — директор школы, высокий, массивный старик с властным, несколько насмешливым лицом, Шаповалов и один незнакомец — стройный, черноволосый, на вид совсем еще молодой человек.
— Георгий Нестерович Шиленкин, — представил его Зайцев, когда я подошел к этой группе.
Шиленкин небрежно кивнул и продолжал напористо и горячо, обращаясь к Шаповалову:
— От ваших идей пахнет Руссо. Я да-а-авно замечаю!
Шаповалов морщился и пытался отойти, но Шиленкин крепко придерживал собеседника за пуговицу.
— Георгий Нестерович, — самым добродушным тоном спросил Зайцев, — да не из тех ли вы, часом, кто считает, что всякий «свой» запах — явление предосудительное? Есть ведь такой сказочный персонаж — подойдет к розовому кусту и упрекнет: «От вас пахнет розами», — да так скажет, что кусту становится не то чтобы неловко, а морозно даже.
— Ну Руссо и розы — вещи, согласитесь, разные, — помрачнев, пробормотал Шиленкин. — Руссо как-никак — матерый идеалист…
— А розы — материалисты? — улыбнулся Зайцев.
Раздался звонок, и все заторопились в кабинет. Тут стояло множество горшков с цветами: тюльпаны, аквилегии, георгины, кадки с комнатными лимонами, а на стенах, среди листов гербария, висели портреты Дарвина, Менделеева, Мичурина и Павлова.
Взрослые и Лена, недавно избранная председателем кружка юннатов, заняли места за учительским столом. Шаповалов сидел поодаль и смотрел в окно. Там открывалась панорама пришкольного хозяйства, опекаемого кружком, — сад, огород, загон, где пощипывали траву олень с олененком, — а дальше блестел на солнце ручей.
Лена открыла собрание и предоставила слово Николаю.
Говорил Коля коротко и скомкал самое интересное — историю ранения бобрят и поимки виновника этих ранений. По крайней мере восемь из десяти минут доклада он посвятил описанию нынешнего положения бобра: «Питанием, конечно, обеспечен, но живет в гараже, купается в старой ванне, какое это купание…» Дальше он рассказал о планах переселения бобра в ручей после постройки там специального вольера.
Когда он окончил, Зайцев, прищурившись, оглядел ребят:
— Так как же с бетонированием дна, Лядов? Справимся?
Лядов, чистенький белобрысый мальчик очень маленького роста, член комсомольского комитета школы, поднялся, вытащил блокнот из кармана и, не раскрывая его, деловито проговорил:
— Если бетонировать, ручей придется отводить. Может быть, выложить дно вольера кирпичом, без раствора, кирпич к кирпичу?
— Кирпич бобру не преграда, — возразил Шаповалов.
— А может, на волю? — всем телом повернувшись к Шаповалову, горячо, почти умоляюще спросил Николай. — Построить ему хатку и выпустить на волю.
— Не советовал бы… пока, — подумав минуту, мягко возразил Шаповалов. — Привыкнет, тогда попробуем. А теперь уплывет, мне думается. Уплывет и погибнет.
Он проговорил это с таким сожалением, так внимательно глядя на Николая и проверяя действие каждой фразы, словно чувствовал, что наносит мальчику очень болезненный удар.
Николай молчал насупившись.
— Если все возьмутся, отведем ручей и забетонируем дно в вольере, — справимся, — сказал Лядов.
В голосе мальчика было что-то обнадеживающее.
— Не знаю, стоит ли тратить столько сил, — с сомнением покачал головой Шиленкин.
— Стоит! — спокойно отозвался Зайцев.
Собрание уже подходило к концу, когда слово взяла Лена:
— Предлагаю ввести в бюро кружка Лядова — без него кому же строить вольер! — и еще Николая Колобова, который поймал бобра.
— Подумаешь, бобра поймал! Что из того? — выкрикнули с места.
— Ты бы, Гога, сам попробовал! — язвительно отозвался другой голос.
— И попробую! Я, если хочешь знать…
Все засмеялись, не давая Гоге договорить.
Он переждал шум и добавил:
— У него брат пьяница, у Кольки…
Стало тихо. Николай поднялся и шагнул к Гоге.
— Садись! — негромко окликнула Лена.
Николай, казалось, не слышал.
— Коля, садись! — повторила девочка.
Он послушался, но, прежде чем сесть, чуть запинаясь, предупредил:
— Ты еще только скажи разочек! Попробуй!
— И скажу!
Николай ждал, повернув к Гоге бледное лицо с гневно сузившимися глазами. Гога набрал воздух, даже приоткрыл рот, но промолчал.
Василий Лукич покойно и грузно сидел на месте и, чуть склонив голову набок, медленно переводил взгляд с одного лица на другое, внимательно следя за происходящим.
Шиленкин приподнялся, желая, видимо, вмешаться, но Зайцев сердито и сильно потянул его за рукав.
— Ну, Лена, голосуй! — напомнил Зайцев, когда напряжение спало.
За Лядова руку подняли все. Пока голосовали кандидатуру Николая, Гога сидел неподвижно, опустив глаза.
Бюро кружка осталось в кабинете, а остальные направились к выходу.
Поравнявшись с Гогой, Зайцев положил руку ему на плечо:
— А мужества в тебе мало, Красавин: ни «за», ни
