ведь мастерица вырезать из бумаги. При мне салфеточки везде были, кружевца, всё веселее. — Алла мельком взглянула на Алексея и спросила — Правда, веселее?
Он помрачнел и не отозвался.
В комнатах, при более ярком электрическом свете, Алла не казалась такой красивой. Красота уже уходила, отцветала, и в глазах проглядывал жадный вопрос: «Нравлюсь ли я еще, есть ли во мне то, что было раньше, надолго ли эта сила?»
Она знала, что я причастен к художеству, и вдруг среди разговора спросила:
— Нарисуете мой портрет?
Мне захотелось получше разобраться в ее характере, и я согласился.
— Сейчас начнем?
— Можно сейчас.
Позируя, она непрерывно говорила, главным образом о себе.
— Ужасно смешно! Когда я школьницей была, у нас в шестом классе устроили новогодний бал, и один мальчик на балу этом обещал каждый день писать мне стихи. Писал два года. Как кончится урок, обязательно в сумке или в пальто стишок, или просто так в руку сунет… А потом, в восьмом классе, тоже на Новый год, я с другим танцевала, так он, поэт этот, ужасно обиделся и перестал писать. А то всё сочинял…
— Вы помните его стихи?
— (Что вы, нет! — воскликнула она, покраснев. — Только немножечко…
Не-дожидаясь дальнейших просьб, она прочитала довольно длинное стихотворение.
Стихи неумелые, но прочувствованные. Запомнил я две строки. Что-то вроде: «От разлуки рыдаю, тебя не увидев. Увидев, — от взглядов твоих равнодушия».
— Между прочим, это Дмитрий Павлович Аристов сочинял. Знаете, может быть? На бобровой ферме работает.
— Нет, не знаю.
Во время разговора с Аллой Шиленкиной меня поразила одна особенность ее характера.
Алла начала читать стихотворение серьезно, с почти немецкой сентиментальностью и вдруг, совершенно точно уловив мое восприятие, мгновенно переменила тон на иронический.
Она как бы все время видела себя со стороны, глазами окружающих.
Потом мне приходилось встречаться с ней не раз, и я заметил, что даже в компании она умеет настроиться одновременно на волну каждого присутствующего. Неожиданно брошенной многозначительной репликой, быстрой улыбкой, взглядом, адресованным то одному, то другому, сделать так, что у каждого образуется свое, наиболее выгодное ее отражение.
Чем дальше я думаю, тем яснее вижу, какую важную роль играет эта черта в характере бывшей жены Алексея.
Все ее поведение определяется потребностью нравиться непременно каждому и боязнью осуждения со стороны первого встречного.
Однажды Алексей сказал:
— Алла жалуется, что вы о ней плохо думаете.
Я пожал плечами.
— Так я скажу, что вы того… ничего к ней не имеете. Ну, женщине неприятно, зачем это… — несколько смущенно закончил он.
Алла Шиленкина словно все время хочет оправдаться в чем-то перед окружающими. Для того чтобы другие не осудили их прямой, но не всем сразу понятный шаг, такие люди иной раз готовы пойти на поступок трусливый и очень опасный по своим последствиям. Так, может быть, Алла и отреклась от Алексея, когда делать этого было никак нельзя. Отреклась, боясь, что тень не совершенного мужем преступления ляжет и на нее.
Я рисовал Аллу минут сорок. Она сидела откинувшись, на первый взгляд совершенно свободно, но все время настороженная. Только иногда она на мгновение распускала себя: на все ложилась тень, как ясным летним днем от неожиданно набежавшего облака, глаза гасли, полузакрывались, грузнел подбородок, бледнела кожа лица.
Потом, встрепенувшись, она подтягивалась, испуганно оглядываясь.
Через час Алла ушла вместе с Алексеем.
Проводив бывшую жену, он постучался ко мне, уселся на табурете и пробормотал:
— Выпить бы…
— По-моему, не стоит.
— И правда, что не стоит, — вздохнул Алексей. — Тем более, Колька… Между прочим, теперь и она Кольку вроде как бы даже ненавидит. Странно…
Это он сказал почти про себя, потом более громко и оживленно добавил:
— Николай почему-то больше всего интересуется старыми животными. К нам второй год еж ходит: большой, старый, с седыми иглами, с одышкой — астма у него, что ли. Прибредет осенью тощий, злой. Колька его зовет «Еж-отшельник», считает, что он от семьи отбился. Сперва все молоко пьет и отъедается — по ночам, когда уснем. Спишь и слышишь, как он хлюпает. Отъестся и завалится спать на зиму в сарае. Весной словит пару мышей, так сказать за постой, скатится с крыльца, иглы выставит, посопит и в путь… Еж-отшельник, — повторил Алексей. — Колька его считает почему-то страшно умным. Интересно, заявится он в нынешнем году?
⠀⠀
⠀⠀
3
⠀⠀
Действительно, Николай любил животных, особенно старых, со сложившимся сильным характером, но при этом нуждающихся в его помощи.
Вскоре произошло событие, которое ясно показало это, а главное — внесло большие перемены в жизнь братьев Колобовых.
Перед выходным пришел Матвей Ипполитович Шаповалов — учитель биологии в Колиной школе, гость редкий, уважаемый и любимый в этом доме.
Шаповалову лет пятьдесят или немногим больше. Он невысок ростом, лицо у него покрыто бурым охотничьим загаром; орлиный нос и серые, редко мигающие глаза придают ему сильное, властное выражение.
Окончив биологический факультет университета, Матвей Шаповалов решил посвятить жизнь изучению и сохранению лесов. Он разработал новые методы обогащения леса ценными породами грибов, лесными ягодами, малинником и другими кустарниками, а главное — пушным зверем.
Опубликованная в научном журнале статья его «О трехъярусной эксплуатации лесов», где приводились поразительные цифры доходов, которые может дать такой обогащенный лес, вызвала у некоторых специалистов недоверие и интерес скорее иронический.
Шаповалов отправился за Вологду, в далекое, заброшенное лесничество, и десятилетним яростным трудом доказал правильность своих расчетов.
Но лес местные власти передали почему-то в другое ведомство и начали вырубать. Тогда-то, продолжая отстаивать жизнь своего детища, Шаповалов во время одного безнадежного спора почувствовал вдруг, что заикается, не может закончить фразы, и сел, побледневший, с жалкой, извиняющейся улыбкой.
Он и сейчас заикается: на уроках почти незаметно, но очень сильно с незнакомыми людьми.
В Рагожи Матвей Ипполитович был эвакуирован из Ленинграда, тяжело болел тут, но поправился и остался «доживать век» в окруженном лесами поселке. Шаповалова здесь любили, но одни говорили — «человек редкостный», другие — «странный».
Везде, куда забрасывала его судьба, Шаповалов, кроме преподавания в школе, вел еще кружки любителей природы для взрослых. Из этих кружков вышло немало отличных натуралистов. С одним из таких своих учеников, Дмитрием Павловичем Аристовым, заведующим звероводческой бобровой фермой, Шаповалов пришел сегодня к Колобову.
Аристов — человек высокий, физически сильный, хотя на вид несколько сонливый и апатичный; сейчас, впрочем, сонное выражение его длинного малоподвижного лица нарушалось явной тревогой.
Шаповалов коротко рассказал суть дела: неделю назад при утреннем осмотре молодняка на аристовской ферме
