в трубку невидимому собеседнику, который, похоже, не желал ее слушать. Я вознамерилась проскочить и прибавила темп, но Мона протянула ко мне руку с трубкой и пояснила:
– Он требует кого-нибудь из медперсонала.
Я наморщила нос, словно мне совали раздавленного на шоссе скунса, и попыталась испепелить Мону взглядом. Она только пожала плечами: мол, а я-то что сделаю?
– Горбольница Локсбурга! – Мой голос излучал фальшивую бодрость.
– Вы врач? – поинтересовался мужской голос. Я немедленно вообразила себе его обладателя: сидит, бедолага, в глубоком кресле и потеет сквозь майку-алкоголичку, на которой больше еды, чем во всем его заплесневелом холодильнике.
– Я медсестра.
– Ладно, может, и медсестра сгодится.
– Давайте попытаемся выяснить.
– Я больше ни хрена не помню. Какую таблетку принять, чтобы это прошло?
– Вам нужно принять… вот черт! Забыла!
– Что ты за медсестра после этого?
– Я медсестра, которая не занимает телефон больницы с дебильными вопросами.
– Я нажалуюсь твоему начальнику! Как тебя звать?
– Мона, – ответила я и сбросила соединение.
У администраторши отпала нижняя челюсть.
– Не переживай, он все равно не запомнит. – И я осклабилась, давая понять: впредь будешь думать, прежде чем совать мне трубку.
Я нашла для Габриэллы журнал «Нэшнл джиографик» с морскими черепахами на обложке и посвященной им статьей, а также, судя по всему, довольно вульгарный любовный роман, действие которого разворачивалось в рыбацкой деревушке. Меня не было в палате от силы минут пятнадцать, но девушка уже выключила телевизор.
– Больше не хочешь смотреть?
– Слишком утомительно.
– Знаю.
– Мне больше нравятся настоящие люди, – заявила она.
– Мне тоже люди нравятся. Особенно когда их нет поблизости.
– Это называется когнитивный диссонанс.
– А еще это называется жизнь.
– Вы прямо всезнайка.
– Это хорошо или плохо?
– Вообще-то, типа, плохо.
– Ну, типа, извини.
– Ничего. Все постоянно стараются казаться милыми, и я вроде как тоже, но иногда очень надоедает. Как думаете, это плохо?
– Что ты имеешь в виду?
– По-вашему, нужно всегда быть милой, двадцать четыре на семь, даже если не хочется? И если не хочется, но все равно ведешь себя мило, это ведь вроде как обман?
Не первый такой случай, но достаточно редкий: философские вопросы от пациента. Я настолько привыкла к безумным звонкам и вечным ипохондрикам, которые воспринимают каждую царапину как конец света и трагедию века, что попросту растерялась, услышав глубокую мысль.
– Ты… кажется, ты не того человека спрашиваешь, – пробормотала я. – Стыдно признать, но я далеко не всегда такая уж милая. Даже наоборот случается: когда легко можно быть милой, я решаю вести себя как… ну ты сама сказала, как всезнайка.
– А если, например, вести себя не мило, но быть милой в душе? – спросила Габриэлла. – Или нет, погодите: если ваши действия помогают людям, а мысли при этом злые? Типа, делаешь людям добро, а в глубине души злишься.
– Ого! По телику такого точно не услышишь.
– Но ведь вопросы интересные, правда?
– Конечно. Получается, ты еще и философ?
– Я просто думаю иногда о всяком таком.
– Замечательно, – похвалила я.
– Можно задать вам еще один вопрос? – поинтересовалась девушка.
– Спрашивай, что захочешь.
– У меня ведь плохи дела, да?
Я ответила не сразу. Вначале проверила, есть ли вода у нее в кувшине, и разгладила простыню.
– Да. Не слишком хороши.
Она тоже помолчала, прежде чем сказать:
– Спасибо за честность.
– Лучше бы мне не пришлось такое говорить.
– Вы когда-нибудь врали пациентам?
– Нет, и не собираюсь.
– Серьезно? Даже маленьким детям?
– Давным-давно я поклялась себе никогда не лгать пациентам. Неважно каким.
Габриэлла пристально посмотрела мне прямо в глаза, словно испытывая. А потом спросила:
– Я могу умереть в любой день, ведь так?
Энди
Я просидел возле Кейт и Энджи час, спрятав лицо в ладони и скуля, как раненый зверь в поле. Потом попытался помолиться, но быстро сдался и сказал Богу: «Знаешь что? Катись-ка ты на хер, и вселенную свою с собой прихвати». Наконец я выбрался из угла комнаты, где провел все это время, и вызвал полицию. А пока дожидался, взял оставшиеся полпакетика героина и спрятал в нашей спальне за вышивкой, на которой было написано: «Самое хорошее в завтра – что появится еще больше вещей, которые можно любить».
Шеф полиции появился в тот момент, когда я прятал два неиспользованных шприца: Кейт купила в аптеке упаковку из трех штук. А через час я сидел перед письменным столом в полицейском участке, пока скорая увозила двух единственных на свете людей, которых я любил.
Крайнер убедился, что я был утром на работе, и задал медикам достаточно вопросов, чтобы сообразить: я не имею никакого отношения к смертям жены и дочери. В таком маленьком городке, как Локсбург, он, по сути, был обычным копом в патрульной машине, просто с дополнительной нашивкой на рукаве. Как правило, я не доверяю людям в форме, но этот мужик, по крайней мере, проявил куда больше сострадания, чем полицейские Филадельфии. Те сплошь и рядом вели себя так же грубо и жестко, как наркоманы.
– Ну так где же героин?
– Я больше девяти лет как завязал.
– Значит, зависимость у вас прошла?
– Конечно, не прошла. Я зависимый и всегда буду зависимым. Я каждый божий день жажду этого дерьма. Просто научился сдерживаться.
– Где ваша жена взяла наркотик?
– Не знаю, – сказал я, хотя пара-тройка идей на эту тему у меня была. В Локсбурге полно лузеров, которые будут рады продать тебе любую дрянь, только попроси. Уж конечно коп должен понимать такие вещи.
– Я просто нигде не заметил пакетиков.
– Пакетиков?
– Из-под героина.
– А-а, ясно. Не знаю, что вам сказать. Может, они где-то в комнате валяются.
– Вы ведь не собираетесь последовать примеру жены? – спросил начальник полиции.
– Нет, – солгал я.
– Будь мы в большом городе, я направил бы вас в центр психотерапии, чтобы вам помогли справиться с горем. Но у нас есть только отец Глинн из церкви Святого Станислава, он проходил подготовку такого рода. – Крайнер взял со стола визитку и вручил мне. – Вот его телефон. Отец Глинн – мой хороший друг.
– Спасибо.
– Непременно сходите к нему.
– Хорошо.
– Вы ведь не пойдете, я прав?
– Да, – подтвердил я, решив, что небольшая порция правды не повредит. Потом посмотрел на часы на стене. Я пробыл в участке уже четыре часа. – Я свободен?
– Давайте отвезу вас домой.
– Лучше пройдусь.
– Уверены?
– Да.
Он протянул мне руку, я пожал ее.
– Сожалею о вашей потере, – сказал Крайнер.
Я кивнул, вышел из участка и двинулся к дому через Локсбург. Обычно путь занимал пятнадцать минут. Я никогда не был высокого мнения об этом городишке,
