кочевых народов. Неужели евнух Моу прав и в твоих жилах есть кровь племен Лан?
– Откуда мне знать? Я не помню своей настоящей семьи и места, где был рожден, – только и ответил Цин Вэнь, подняв взгляд на Фан Лао. – Что пообещал тебе отец-император?
– Рассказать то, что мне интересно.
– И ради этого ты готов стать наставником «собаки Цин»?
Сделав глоток, Фан Лао ответил:
– Брат Шу, когда сегодня ты рассказывал о темных заклинателях, до меня доносился вовсе не собачий лай: каждое твое слово становилось произведением искусства. Мне неважно, какие слухи о тебе ходят, я и так уже понял, что им не стоит верить. Разве ты сам, придя сегодня во дворец, не ожидал встретить старика с длинной бородой?
Цин Вэнь усмехнулся и, допив чай, кивком попросил налить еще.
Некоторое время они молчали, наслаждаясь терпким ягодным чаем, от которого слегка кружилась голова. Фан Лао чувствовал, что у Цин Вэня много вопросов, но отчего-то он не решается задать их. Вздохнув, заклинатель заговорил первым:
– Ты можешь рассказать о том, что тебя тревожит. Этот наставник постарается помочь.
– Чему собирается учить меня наставник Фан? Я и так обучен каллиграфии и чтению.
– Мне велено научить тебя мудрости. Не переживай, я не буду заставлять тебя зубрить старые трактаты; все, что мы будем делать, – беседовать.
– Нин-гэ, ты собрался отнять мою работу? Может, пойдем сразу в ресторан «Шести радостей» и предадимся веселью? – со смешком предложил Цин Вэнь.
– Старший евнух Моу сказал, что ты приучен к кнуту, – сказал Фан Лао и заметил, как ожесточилось лицо принца, а ладонь сжалась на ножнах меча. – Кнут – для животных, слова – для человека. Мое сердце не настолько жестоко, чтобы я взялся бить кого-то за опрометчивые речи и тем более мысли.
– И что Нин-гэ будет делать, если я не захочу обучаться у него и признавать его наставником? – сухо спросил Цин Вэнь.
– Сколько тебе? – вместо ответа уточнил заклинатель.
– В этом году исполнилось двадцать три.
– Значит, ты давно не ребенок, который не может усидеть на месте. Ты знаешь, что каждый поступок влечет последствия. Ты умен, мой принц, и понимаешь, что я не твои прежние наставники.
Фонари на несколько мгновений померкли. На лице Фан Лао все еще играла улыбка, но глаза сделались серьезными. Взгляни кто сейчас на него, подумал бы, что это глаза мудреца, закованного в вечно молодом теле. И Цин Вэнь понял это, ответив легким кивком и поднявшись с места.
– Этот принц услышал тебя. В следующий раз войду через ворота.
– Спокойной ночи, мой принц.
Проводив взглядом Цин Вэня, который, легко оттолкнувшись от земли, перемахнул через стену, Фан Лао о чем-то надолго задумался.
4. Урок
Утро Фан Лао всегда начиналось одинаково: умывшись холодной водой, он неспешно заварил освежающий белый чай для циркуляции ци[38], приводящий мысли в порядок.
Сидя за столом, заклинатель выводил на бумаге иероглифы. Дождавшись, когда они высохнут, свернул свиток и вышел на улицу. Большой черный ворон, не дожидаясь приказа, спустился с крыши на перила и послушно протянул лапу с острыми коготками.
– Не торопись, я все равно не собираюсь никуда уходить.
Недоверчиво каркнув, Маньвэй взмахнул крыльями и, устремившись вперед, вскоре пропал за крышами. Проследив за ним долгим взглядом, Фан Лао вернулся в комнату.
Облачившись во вчерашний наряд, заклинатель заколол волосы на затылке и надел серебряные браслеты и кольца. Миновав двор, он заметил у ворот, ведущих во дворец Цин Вэня, евнуха, с которым столкнулся в ресторане «Шести радостей».
– Наставник Фан, третий принц уже ждет вас, – склонился Сюнь. – У вас есть время до часа Сы, после у моего господина тренировка.
– Тренировка или побег? – как бы невзначай спросил Фан Лао и отметил, что евнух побледнел. – Мне нет дела, чем занимается твой господин, когда меня нет рядом. И уж тем более я не собираюсь бегать за ним по Цинхэ.
Сюнь промолчал, открыл ворота и пропустил заклинателя в ухоженный сад. Дворец третьего принца был скромным – наверное, размером с дом, в котором сейчас проживал Фан Лао, или чуть больше. Во дворе гостей встретили несколько тренировочных мишеней. А под крышей предстали две комнаты: небольшая спальня, окно которой выходило во внутренний сад, и, вероятно, зал-кабинет. В воздухе витал аромат сандалового дерева из курильницы.
– Наставнику Фан уже не терпится обучить этого глупого принца? – раздался насмешливый голос из кабинета. – Проходи, не стой там, я все же не дикий пес и не кусаюсь.
Фан Лао послушался и, войдя, удивленно осмотрелся. Казалось, здесь проживает ученый муж: на стенах висели картины, на полках теснились аккуратно сложенные книги и свитки, бамбуковые дощечки и нефритовые пластинки для письма. Вазы со стоявшими в них зелеными веточками были изготовлены еще во времена семи Сражающихся Царств, как и большая часть мебели. А ширму, что высилась за столом, и вовсе расписывали в период Весен и Осеней.
За столом сидел Цин Вэнь, откинувшись на спинку стула и наблюдая с довольной улыбкой за Фан Лао.
– Кому принадлежат все эти вещи? Принцу Цин или брату Шу? – поинтересовался Фан Лао.
– Передаются от одного к другому. Так о чем наставник Фан будет говорить со мной? – положив на переплетенные пальцы подбородок, усмехнулся третий принц. – Или позволит мне задать вопросы?
– Если их у тебя много, то я готов выслушать и ответить, если смогу.
Не сумев удержаться, Фан Лао подошел к ширме, осторожно коснулся ее кончиками пальцев и ахнул. На ней мастер изобразил четырех великих красавиц: Си Ши, чья красота губила рыб, видящих ее отражение в воде; Дяочань, затмившую собой луну; Ван Чжаоцзюнь, что во время долгого пути играла песню о тоске по дому, и гусь, услышавший ее, так проникся, что перестал махать крыльями и упал на землю; и Ян-гуйфэй, чья красота заставляла цветы склоняться перед ней. Фан Лао знал человека, который отдал бы последние деньги, лишь бы взглянуть на эту роспись. Теперь же оставалось любоваться ей в одиночестве.
– Могу я спросить, к какому народу принадлежит наставник Фан? – полюбопытствовал Цин Вэнь.
– Я цзянец – ни одна из империй не стала для меня домом, а страна, в которой я родился, давно разрушена.
Его слова удивили принца. С трудом можно было отыскать людей, что все еще относили себя к народу цзянь. Конечно, все подданные империй имели одни корни, но из-за Цзяньской резни предпочли об этом забыть.
– Каким
