в связь с богачом, не интересным ничем, кроме своего богатства, она порой всерьез считает, что ее привлекла в нем какая-то определенная часть тела (нос, шея, колено).
Хороший враг гораздо лояльнее, предсказуемее и (для умного человека) полезнее самого верного поклонника.
Если бы мои клеветники знали меня лучше, они бы меня еще больше возненавидели.
Итог
Платоники полагают, что жизнь подобна фильму с определенным и неизбежным финалом; неплатоники считают, что фильм должен быть подобен жизни, и, если не брать в расчет немногочисленных необратимых состояний вроде смерти, не верят в окончательность всевозможных итогов, подводимых человеком.
Послесловие
Основная тема моих трудов – границы человеческого знания, а также приятные и не очень приятные ошибки и промахи, которые возникают при работе с предметами, лежащими вне нашего поля наблюдения, с тем, чего мы не наблюдаем и наблюдать не можем, – с неведомым; с тем, что лежит по ту сторону непроницаемой завесы.
Наш ум нуждается в усечении информации, и мы скорее попытаемся втиснуть явление в прокрустово ложе известных четких категорий (ампутировав неизвестное), чем предпочтем подождать с категоризацией и сделать явление по-настоящему осязаемым. Мы постоянно вылавливаем во всем ложные закономерности (наряду с истинными), и случайное кажется нам менее случайным и более определенным, а наш чересчур резвый мозг скорее уж примет ошибочный и упрощенный сюжет, чем согласится с отсутствием какого бы то ни было сюжета[29].
Сознание может служить прекрасным средством для самообмана: оно не приспособлено к тому, чтобы иметь дело со сложными системами и нелинейными неопределенностями. Вопреки распространенному убеждению, чем больше информации, тем больше заблуждений: мы видим в мире всё больше ложных закономерностей, таков уж побочный эффект информационной эпохи и современной цивилизации как таковой. Существует несоответствие между путаницей случайностей в сегодняшнем мире, насыщенном информацией и полном сложнейших взаимодействий, и нашим интуитивным восприятием событий, которое сформировалось в древности – в значительно более простой среде обитания. Наша ментальная архитектура всё меньше отвечает миру, в котором мы живем.
Отсюда «проблемы лохов»: когда карта не соответствует территории, определенная категория дураков (чересчур образованные, академические ученые, ученые «механистичные», журналисты, читатели газет, псевдоэмпирики, а также пораженные недугом, который я называю «эпистемологическим невежеством» – чудесной способностью пренебрегать тем, чего не видишь, ненаблюдаемым) впадает в отрицание, воображая себе территорию, которая «подошла» бы к карте. Вообще говоря, дурак в данном случае – тот, кто занимается упрощением ради самого упрощения или отрезает что-то существенное, отсекая гостю ноги или вырезая ему часть головы, уверяя при этом, что с 95 %-й точностью сохраняет его личность. Оглянитесь вокруг: сплошные прокрустовы ложа, которые мы сами же сколотили. Иные из них полезны, иные – довольно сомнительны: всякого рода законы, высокомерные правительства, академическая наука, спортзалы, транспорт, офисные небоскребы, вынужденные связи между людьми, наемный труд и т. п.
Со времен Просвещения существуют большие противоречия между рационализмом (в котором главное – наше желание сделать вещи такими, чтобы они имели для нас смысл) и эмпиризмом (где главное – каковы вещи на самом деле). Мы не раз обвиняли мир в том, что он не укладывается в ложе «рациональных» моделей, мы пытались изменить человека, подверстывая его под технологии, мы подправляли этику в жажде получить работу, мы пытались вписать экономическую жизнь в теории экономистов, а жизнь людей тщились втиснуть в рамки некоего «сюжета».
Мы сохраняем устойчивость, пока ошибки представления неведомого и понимание случайных эффектов не приводят к опасным последствиям. Иначе мы станем неустойчивыми. Устойчивым идут на пользу чернолебяжьи события[30], неустойчивым же они наносят огромный ущерб. Мы становимся всё уязвимее по отношению к определенной разновидности научного аутизма, с апломбом высказывающегося о неведомом, что приводит к «проблемам экспертизы», к риску, к огромной зависимости от возможных человеческих ошибок. Прочитав мои афоризмы, читатель может догадаться, что я с почтением отношусь к природным методам сохранения устойчивости (за миллиарды лет все неустойчивое успело рухнуть), считая, что классическое мышление, с его уважением к неведомому и эпистемологической скромностью, прочнее современного постпросвещенческого наивного и псевдонаучного аутизма. Таким образом, классические ценности, которых я придерживаюсь, вынуждают меня поддерживать одну триаду в противовес другой – поддерживать эрудицию, изящество и отвагу в противовес современному мошенничеству, тупости и филистерству[31].
Искусство устойчиво, наука – мягко говоря, не всегда. Однако некоторые прокрустовы ложа наполняют жизнь смыслом: скажем, искусство или – сильнее всего – поэтичные афоризмы.
Афоризмы, максимы, пословицы, поговорки, даже (в известной степени) эпиграммы – самая ранняя из литературных форм. Часто она входила в состав того, что теперь мы именуем поэзией. В таких выражениях есть интеллектуальная компактность «готовой цитаты» (хотя они мощнее и изящнее современной уцененной версии)[32], при этом они отчасти демонстрируют показную храбрость автора, заявляющего, что он способен вместить важные идеи в несколько слов, зачастую – в устном формате. И в самом деле, здесь требовалась отвага – недаром арабское название импровизированного однострочного афоризма переводится как «мужественное деяние», хотя оно имеет меньше отношения к полу, чем кажется, и его можно также перевести как «умение быть человеком» (в слове virtue, «добродетель», есть латинский корень vir – «мужчина», «человек»). В былые времена многим казалось: те, кто умеет облекать важные мысли в такую форму, наделены магическими способностями.
Этот жанр занимает центральное место в левантинской душе (да и в душе жителей всего Восточного Средиземноморья). Обращаясь к семитским народам, Бог вещал краткими поэтическими фразами, обычно – через уста пророков. Возьмите Писание, особенно Притчи и Книгу Экклезиаста; а Коран, священная книга мусульман, – это же собрание сжатых афоризмов. Затем этот формат переняли «синтетические» литературные пророчества: «Заратустра» Ницше или более недавний пример – «Пророк» Халиля Джебрана, моего земляка из Северного Ливана, родом из соседней (и воюющей с моей) деревни.
И это не всё. За пределами того, что мы сейчас именуем религией, лежат афоризмы Гераклита и Гиппократа, труды Публилия Сира (сирийского раба, которому досталась свобода благодаря красноречию, нашедшему выражение в его Sententiae[33], ярких одностишиях, перекликающихся с максимами Ларошфуко), а также стихи поэта, которого многие считают величайшим из всех арабских стихотворцев, – Аль-Мутанабби.
Афоризмы как отдельные, независимые фразы использовались для самовыражения, входили в состав религиозных текстов, с их помощью левантинская бабушка давала советы внуку, в них хвастались (как я уже вспоминал, в одном из афоризмов Аль-Мутанабби убедительно известил всех нас, что он – величайший арабский поэт), ими писали сатиры[34] (Марциал, Эзоп, Аль-Маарри),
